ДЕРЕК УОЛКОТ

ПРЕДИСЛОВИЕ

На картах Карибскому морю снится Эгейское,
              а Эгейскому – Карибское, где тоже полно островов.

Дерек Уолкот родился в 1930 году на острове Санта-Лючия в группе малых Антильских островов. Обе его бабки вели свои родословные от чёрных рабов, оба деда были белые. Отец его умер, когда Уолкот был еще очень маленьким.

Языковая среда, в которой прошло детство Уолкота, была англо-французской с преобладанием местного патуа, но благодаря тому, что его мать – учительница – очень любила английскую поэзию, Уолкот с детства слышал английские стихи.

Образование он получил в вест-индском университете на Ямайке, а в 1953 году перебрался на Тринидад, где писал пьесы, выступал в качестве театрального критика, в 1959 году основал театральную студию. Первая книжка стихов у Уолкота вышла, когда ему было 18 лет, а успех пришёл в 1964 году с выходом поэтического сборника «Зелёной ночью».

Начиная с 1976 года Уолкот стал подолгу жить в Америке. Он преподавал в различных университетах, переходя с одной временной преподавательской должности на другую.

В 1992 году Уолкот получил Нобелевскую премию. Сейчас он один семестр в год преподаёт в бостонском университете, а остальное время живёт на Тринидаде.

Уолкот очень близко дружил с Иосифом Бродским. Личная дружба, мне представляется, тут сплетена и с некоторой перекличкой в поэтической манере, и с перекличкой судеб.

И географии примесь
к времени есть судьба.
Принадлежность двум мирам способствует отстранённости взгляда.  Взгляд на себя и на мир со стороны естественно сочетается с иронией. И у Бродского, и у Уолкота возникает «он», «некто». У Уолкота яркий пример такого вот отстранённого взгляда – «Шесть сюжетов».

Поэтика Уолкота в значительной степени построена на двойственности присущего ему взгляда: он смотрит с лишенных истории Антильских островов на мир европейской культуры, и в то же время он видит Антильские острова взглядом человека, отягощенного  грузом мировой истории и культуры. 

У островов нет истории, вечность проявляется там только через бьющую в глаза красоту.

Уолкот заворожен европейской культурой и историей, и выключенность его родных островов из культурно-исторического контекста воспринимается им, как некая ущербность, из ущербности периодически возникает бравада.

Одна из самых известных его книг попросту называется «Гомер». Это «Илиада», перенесенная на Антильские острова. А в книге «Щедрость» – «На картах Карибскому морю снится Эгейское».

Но ведь и Эгейскому морю тоже снится Карибское. И это вторая сторона уолкоттовского взгляда на мир.

У Уолкота от рождения  есть одно неоценимое преимущество перед поэтами, существующими в рамках одной европейской культуры: с самого начала он находится в положении первооткрывателя. Он дает язык островам, Карибскому морю, он избавляет их от немоты, он имеет возможность давать имена местам и вещам, до него не названным. Через него так им любимые острова становятся частью мировой культуры, обретают язык.

В книге «Щедрость» прекрасно прослеживаются оба основных мотива Уолкота. В ней и реминисценции из Рембо, замешанные на ностальгии по Европе, по принадлежности к истории, пусть даже к самым страшным ее поворотам, даже зависть к этой истории; и обретающий впервые язык  ощутимый зримый пахучий мир островов.

Уолкот еще и художник-акварелист. На почтовой марке Санта-Лючии я видела его акварель. В стихах Уолкота отчетливо чувствуется взгляд художника. И искру выбивает именно сочетание острого видения мира с осмыслением этого мира. Практически все его стихи очень живописны, и в то же время в каждом стихотворении присутствует мысль, временами даже слишком лобовая.

С формальной точки зрения в книге «Щедрость» нет ничего необычного. Почти все стихи написаны в одном ритме, они зачастую просто продолжают друг друга, превращая всю вторую часть книги в одну лирическую поэму. Рифмы самые разные – от совершенно точных до крайне приблизительных. Есть стихи, зарифмованные от начала до конца, а есть такие, где по стихотворению рифмы кое-где небрежно разбросаны.

Не представленная на этом сайте первая часть – отдельная небольшая поэма.

«Щедрость» –  зрелая книга. Отсюда ее очевидная ностальгичность. Ностальгия в самом широком смысле – по собственному детству и по утекающему времени, по прошлому, по себе…

Помнишь детство? Помнишь дождь, шуршавший вдали?
Вчера написал я письмо и тут же порвал в клочки.
Это, пожалуй, книга человека, подводящего итоги, отсюда потребность в формулировках, потребность в некоторой определенности. Эта определенность могла бы показаться навязчивой, если бы не ранящая, не пронизывающая красота.
………………ведь всё равно уйдёшь,
восхваляя пушистое качание казуарины
и эту, так часто тебя пробиравшую, дрожь
благодарности, и вечерний свет на лезвиях трав, лёгких и длинных,
и то, как стираются с неба мачты, а затем и огни кораблей,
глядящих на свои отраженья в тёмном стекле.
Кстати, тут естественно вспоминается куда более жесткий Бродский:
Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.

А вот в «Итальянских эклогах», посвященных Бродскому, в свойственную Уолкоту куда большую, чем у Бродского, нежность и округлость линий вплетаются вместе с мотивами Бродского и свойственная Бродскому резкость. Становится совершенно очевидно, что Уолкот и Бродский в поэзии переговаривались. Глаголы из учебника, которые мчатся вслед машине – это кто, Бродский или Уолкот? А тень странника, остающаяся на пристани – чей это образ?

Есть ещё одна очень странная общность у Уолкота и Бродского – некая непременность моря, хоть и странно видеть что-нибудь общее в балтийских болотах и карибской синеве.

Но, видимо, море, – это ещё и волшебная субстанция, вечный проводник культуры.

Елена Кассель


Page created by Vadim Kaplunovsky. Last change 13/II/2005.