ЯРОСЛАВ СЕЙФЕРТ

ПРАГЕ
* * * * *
ПАМЯТНИК ЧУМЕ

Перевел с чешского
ВАСИЛИЙ БЕТАКИ

В честь столетия ЯРОСЛАВА СЕЙФЕРТА (род. 23 сентября 1901 года) и двадцатилетия со дня получения им Нобелевской премии за 1984 год.

Венок сонетов «Праге», не публиковавшийся по понятным причинам в те годы в Чехословакии, впервые был опубликован не в подлиннике, а по-русски, в предлагаемом здесь переводе, в журнале «Континент» № 4 (Париж, 1975).

Вторая русская публикация – в ж. «Иностранная литература» (1989). (со статьей Ф. Яноуха о творчестве Ярослава. Сейферта), третья – в антологии «Строфы Века – 2» , и четвертая – в книге Василия Бетаки «Избранное» (стихи и переводы) (Петербург, 1998).

Поэма «Памятник чуме» опубликована впервые в чешском эмигрантском издательстве «Индекс» (Кельн), затем отдельным изданием вышла в США, (Czechoslovak Society of Art and Sciences, 1980)

По-русски поэма впервые напечатана в газете «Русская мысль» за 22 ноября 1984 года в связи с присуждением Ярославу Сейферту Нобелевской премии. Вторая публикация этой поэмы – в «Избранном» Василия Бетаки.

Париж, 2000

ПРАГЕ

Венок сонетов

1.
О, Прага! Ты – вина глоток!
Стократ повторено и спето
Не потускнеет имя это,
Как вздох любимой, как зарок.

Снимите каменные шлемы,
Сирены, прочь привычный вид!
Ведь всё равно, хоть мы и немы,
Сирена совести гудит!

Но если рухнет Прага в прах,
А я один на черепках
Останусь неутешным сыном,
Я буду эту пыль глотать...
Оставь хоть на душе печать,
Когда пожрут тебя руины!

2.
Когда пожрут тебя руины,
И ветры вступят в спор с водой
За пепел красоты былой,
За всё, что страх оставит, сгинув –

Ты станешь песней на волне,
Рисунком на струе воздушной,
Письмом для вечности грядущей
В моей неясной глубине;

И если мне стоять у края,
А смерть нависнет, отмеряя
Секунду за секундой срок,
Не выйду я за стены эти –
Пусть голод с ног собьёт, как ветер,
И кровля рухнет на порог!

3.
И кровля рухнет на порог,
А мне – блуждать среди туманов
Вокруг Собора... Без каштанов
Я б выжить все равно не мог!

Мне все ветра твои знакомы,
Весной, подняв засохший лист,
Фиалку – влажный аметист –
Открою у любого дома.

Ты – облако: ты каждый миг
Являешь мимолётный лик
Изменчивой, как дым, картины...
Стой хоть на сводах катакомб,
Стой, если хлынет ливень бомб,
И кровь размоет комья глины!

4.
И кровь размоет комья глины –
Казалось мне, когда броня
Гремела, площадь накреня,
А переулки возле Тына

Хрипели сдавленно, когда
Орудия ревели в Летне,
И защищая башню, ветви
Ломались, рвали провода...

Но всё-таки надежды слово
И крест на фоне пепла злого
Взгляд на челе твоём найдёт.
И Влтава под стеной твоею,
Косой, ложащейся на шею...
Не выйду из твоих ворот!

5.
Не выйду из твоих ворот,
Как вышли те, которых страхи,
Отчаянье иль призрак плахи
Или неверие ведёт.

Благодарю за ломоть хлеба,
За ржавый нож, за вкус беды,
За каплю той святой воды,
Что из кропильницы – как с неба.

Здесь и платка случайный взмах
Мне больше даст, чем чей-то флаг.
Стихи бессонными ночами
Читаю четырём стенам.
Но даже Время – в тягость нам.
Ждать буду вместе с мертвецами.

6.
Ждать буду вместе с мертвецами,
Пока не порастёт травой
Синь, наспех сшитая весной
Стиха мгновенными стежками.

Друзья мертвы, и дом мой пуст,
Но я покинуть их не в силах:
Клочки травы на их могилах
Расскажут больше чьих-то уст.

Во мне – их сны, их боль, их смех.
Поблекли платья женщин тех,
Что где-то танцевали с нами...
Но в ложе вдруг бинокля блик...
Плащ на углу... О, я привык
Под зноем ждать и под дождями

7.
Под зноем ждать и под дождями,
Что Прага вынырнет из тьмы,
А ветер кружево зимы
Иными сменит кружевами.

Апрель. И солнце льёт опять
Молочный отсвет из кувшина.
Возьми же ветку розмарина,
Скажи мне, где свиданья ждать?

Когда на Старой башне Тына
Часы ударят половину –
Она перчатку расстегнёт.
Под выщербленной аркой этой
Я жду – как тени жаждут света,
Как тот, кто у калитки ждёт.

8.
Как тот, кто у калитки ждёт,
Терпением смиряя муку,
Кому в протянутую руку
Лишь дождь за каплей капля бьёт –

Жду. Ветер сдует покрывало.
Едва заметная заря
Блеснёт в окне монастыря,
Утонет в глубине квартала.

Сирены, разве не весна?
И снова – серые тона?
Зачем вы зонтики раскрыли?
Иль Прагу суждено опять
На чей-то произвол отдать?
Пусть гибель вновь пророчит филин?

9.
Пусть гибель вновь пророчит филин,
И по ступеням в тёмный храм
Мы ощупью идём, но там
Лампаду мы не угасили!

И в эти роковые дни
Нам станет близок небывало
Холодный камень у портала
И гвозди, вбитые в ступни...

Но если к небу не дошла
Молитва той, кто так светла,
И взор поникнет, обессилен, –
И всё ж не смилуется Бог –
То значит мы – чертополох!
И пусть! Господен гнев всесилен!

10.
И пусть Господен гнев всесилен,
Когда бы вдруг он захотел
Чтоб грифы нашу плоть когтили,
Предать наш город туче стрел –

Возьми себе их! Вот стрела
В плаще булавкою нестрашной
Блестит, пока с высокой башни
Не рухнули колокола!

Одно боюсь лишь увидать я:
Среди руин обрывки платья...
Отринь же этот страх от нас!
Ведь нас могла б спасти от битвы
Твоя улыбка и молитва,
Одна слеза из этих глаз!

11.
Одна слеза из этих глаз
Нам станет крепкою стеною,
И снова дерево сухое
Распустится в урочный час.

Мотив неведомой весны
На чашечки цветов прольётся,
И цвет и запах к ним вернётся,
И звон блаженной тишины...

Ты, жизнь принёсшая с собой,
Как, наступив ногой босой,
Ты крылья сатаны сломала?
А те кто слаб – молись за них:
Одна слеза с ресниц твоих
Проклятье смоет с крыш усталых...

12.
Проклятье смоет с крыш усталых
Весенней Праги новый шум,
И бомбам не придёт на ум,
Что город мой когда-то знал их.

Жить не по каплям! В полный вздох!
С врождённым ощущеньем воли,
Быть – не для страха, не для боли,
Жизнь, а не смерть вписать в итог!

Спать на мече – не лучший сон,
Но безоружный обречён
Не спать совсем! И так случалось,
Что в безопасной тишине
И это я кричал во сне,
И всё, что на сердце осталось.

13.
И всё, что на сердце осталось
С тех рваных дней, когда позор
О совести твердил, как вор,
Грязь – в благородство наряжалась,

Когда обрушивался свет,
И разделив добычу, нечисть,
Над бездной вдруг вочеловечась,
Смеялась, что отчизны нет,

Когда людей, вдавив друг в друга,
Одним ремнём связали туго,
Чтоб груз тройной взвалить зараз,
Всё, что тогда, во мраке давнем,
Твердил слепым оглохшим ставням,
Я в песне сохраню для вас.

14.
Я в песне сохраню для вас
Её отчаянье ночное:
Мне ветер, без суфлёра воя,
Твердил, что вновь фонарь погас...

Но – хоть в огонь, хоть в темноту –
Я, как дитя, при ней повсюду,
Я это имя не забуду,
Как имя женщины, как ту,

Что так капризна и старинна –
В руках луна, как мандолина,
Как ту, что знает час и срок
На страже в каменном покое,
Куранты придержав рукою...
О, Прага! Ты – вина глоток!

15.
О, Прага, ты – вина глоток!
Когда пожрут тебя руины,
И кровля рухнет на порог,
И кровь размоет комья глины –

Не выйду из твоих ворот.
Ждать буду вместе с мертвецами,
Под зноем ждать и под дождями,
Как тот, кто у калитки ждёт.

Пусть гибель вновь пророчит филин,
И пусть Господень гнев всесилен –
Одна слеза из этих глаз
Проклятье смоет с крыш усталых,
И всё, что на сердце осталось,
Я в песне сохраню для вас.

* * *

ПАМЯТНИК ЧУМЕ

1.
На четыре стороны света глядят
четыре демобилизованных полководца
небесного воинства,
но все четыре стороны света
затянуты тучами, и на каждой
висит амбарный замок.

А солнечный свет раскачивает
тень старинного памятника
от часа цепей
до часа плясок,
от часа розы
до часа змеи,
от часа улыбки
до часа злобы,
от часа надежды
до НИКОГДА...

И только шаг остаётся
от минут безнадежности
до турникета смерти.
Движутся наши жизни,
как пальцы по злому рашпилю,
днями, годами, веками...
Случается нам иногда
проплакать и год напролёт.

И вот слоняюсь вокруг обелиска,
где часто когда-то ждал свиданья,
Слушая, как журчит вода,
которая выливалась из пастей химер,
которые выливались из Апокалипсиса...

А тогда
я видел, как тени набрасывала вода
на твоё лицо.

Было это в час розы...

2.
Пожалуйста, влезь на фонтан, сынок!
прочти мне
всё, что начертано там,
на каменных этих страницах.

Первое – от Матвея:
"Кто властен из нас
Увеличить срок жизни своей
Хоть на локоть?"

А второе? Это – от Марка:
"Свечу горящую принеся,
Кто поставит её под горшок,
А не в подсвечник?"

А вот – от Луки:
"Глаза – это светильники тела,
но туда, где тел не сочтёшь,
слетаются тучи коршунов"...

И последнее – от Иоанна,
Любимого ученика.
Книга его – за семью замками!
Открой, малыш!
Открой,
Если даже зубами придется работать!

3.
Я был крещён в Чумной часовне
Святого Роха на краю Ольшана.

Когда чума разгуливала в Праге,
Там штабелями складывали трупы.
Вот так и громоздили, как дрова.
Тела истлели, и смешались кости
С землей и пылью, известью и глиной...

Я долго там бродил... Но никогда
от радостей мимолетящей жизни
Не отрекусь!
Мне хорошо везде, где дышат люди,
куда б меня не занесло – повсюду
хватаю запахи:
неповторимые запахи
женских волос.

На ступеньках ольшанских трактиров
слушаю вечерами
голоса тех могильщиков...
До чего же их песни вульгарны!
Но и песни давно не звучат,
И могильщики сами себя схоронили...

А когда настала весна,
взял я лютню и взял перо,
И пошёл туда, где цвела сакура
у южной стены часовни.

Одурманен запахом цветов,
я вспомнил девушек,
которые снимают
подвязки с поясами,
так небрежно
бросая их на спинку стула...
Но –
до этого ещё мне оставалось
лет пять пути, не меньше...

4.
Нередко я стоял подолгу
у деревянной колокольни
(Она уже давно немая),
глядел на статуи, ампирные и грустные
на Малостранском кладбище.

(Те статуи погнили,
не пережив и мертвецов,
схороненных под ними...)

Уходят медленно,
уходят понемногу
с улыбками ушедшей красоты...
А среди них ведь были
не только женщины
и воины в суровых латах...

Давно я не был там.

5.
Не оставляйте никому
иллюзию – что больше нет чумы,
что кончилась чума...
Неправда!
Я видел множество гробов,
вплывавших в эти ворота,
да и в другие...

Нет, нет – чума свирепствует!
Ведь просто
врачи,
чтобы не вызвать паники,
ее мудрёно как-то называют –
что день – то новое названье;
Но смерть – всё та же, что была.
И так же заразительна чума.

Когда ни посмотрю в окно –
всё те же клячи, те же дроги,
и те же тощие гроба.

Но не звонят колокола,
И нет креста на колокольне
и можжевелового дыма
нет...

6.
На Юлиановых лугах
валялись мы однажды вечером.

Город во тьму уходил.
В темных речных затонах
послышался плач лягушек.

Подошла молодая цыганка
в полурасстёгнутой блузке.
Она по руке гадала.
Она сказала Галасу:
"Не доживёшь до пятидесяти!"
И тут же Артуше Чернику:
"Не намного переживёшь его."

А я не хотел узнать –
страшно...
Но взяла мою руку насильно
и гневно крикнула: "Ты –
долго, долго!..."

Это была
её месть и моя казнь...

7.
А сколько написал я песен и стихов!
Была война во всех концах земли,
а я,
губами трогая серёжки,
шептал любовные стихи...
Что, стыдно?
Пожалуй, нет!

Как только ты уснула
тебе венок сонетов положил я
под сгиб коленок...
(лучше, чем лавровый,
что получает рыцарь автогонок!)

Однажды мы как-то встретились
недалеко от фонтана,
но каждый шел по другой дороге,
в другую сторону,
по другому тротуару,
в другое время...

И всё же долго казалось,
что вижу твои ноги,
что слышу твой смех,
что даже...
Но это была не ты.

И всё же однажды
я глянул в твои глаза!

8.
Трижды мой позвоночник
густо намазан йодом,
он – золотисто-бурый,
как лица принцесс индийских
на храмовых узких ступенях
там, где слоны в коронах
покачиваются в аллее.

А та, что была посредине,
та, что прекрасней всех,
мне улыбнулась...
Боже –
что только не лезет в башку
на операционном столе!

Вот направили лампу,
хирург нацелил свой скальпель, –
первый длинный надрез...

Я на мгновенье проснулся
и тут же закрыл глаза,
но всё-таки подглядел:
над белой стерильной маской
сияли женские очи!
Попробовал улыбнуться –
здравствуйте, ясные очи!

...Но уже зажали сосуды,
растянули разрез крючками,
чтоб хирург смог легче раздвинуть
паравертебральные мышцы...
Я молча стонал.
Я лежал на боку,
руки были свободны,
их держала сестра на коленях
за моей головой...
Я её обхватил за бёдра
и судорожно прижал –
так водолаз хватает
амфору, с ней всплывая...
но в этот миг пентотал
просочился в каждую клетку,
и всё угасло... Не помню...
Сестричка, у Вас синяки...
Помню...
Не обижайтесь...
А в душе я твердил себе: жаль,
что не мог хоть на краткий миг
удержать добычу!
На миг!!!

9.
Почему седовласых считают мудрыми?
Если неопалимая купина догорела –
что стоит твоя искушённость?
И так всегда...

Град комьев по гробу,
потом обелиск,
чтоб четыре казённых писателя,
упершись задами в его тишину,
строчили, строчили, строчили, строчили
бестселлеры...

А фонтан опустел.
В нём окурков полно.
И солнце сдвигает тени камней.
Уходит жизнь ни за что, ни про что...

Не так я хотел.

10.
Худшее – позади: я стар!
так я себе сказал.
худшее – впереди: я жив.
Но если хотите знать –
я бывал счастливым!
Бывало, целые дни,
Бывало, аж целый час!
Бывало – пару минут...
Ну и хватит!

Всю жизнь я был верен любви.

Если женские руки – крылья,
то ноги???

Пусть коленками голову мне раздавят!
И я закрою глаза в опьянении,
пока бесновато стучится кровь
в сдавленные виски!
Но зачем закрывать глаза?

11.
Вот перечень разных ракет:
земля – воздух,
земля – земля,
земля – море,
воздух – земля,
воздух – море,
воздух – воздух,
море – воздух,
море – море,
море – земля...

Город, заткнись, дай послушать плотину...
Люди есть люди: знать не хотят,
что над головами у них летят
запущенные взмахом руки из окна
любовь за любовью:
губы – глаза,
губы – щёки,
губы – губы,
и так далее,
пока не задёрнет рука занавеску
и не закроет цель.

12.

На гранёном комнатном небе
среди всяких швейных корзинок
и туфелек с пуховыми помпонами
растёт огневая луна
ее живота.

Ещё воробьи не клевали мак
за ледяным цветком,
она уже пересчитывает
жаворонковы дни.

А в глубине
кто-то заводит таинственную пружину
крохотного сердечка,
которому тикать целую жизнь.

* * *


Page created by Vadim Kaplunovsky.
Last change 11/II/2005.