Редьярд Киплинг

Самая Старая Песня

Избранные стихи в переводах Василия Бетаки

Большая часть опубликованных тут стихов печаталась понемногу в разных сборниках Киплинга. Значительное число известных читателям стихов публикуется в новых переводах. А некоторые стихотворения вообще впервые переведены на русский язык – здесь они обозначены звёздочкой *.


1. Я делил с вами хлеб и соль…

Я делил с вами хлеб и соль…
Вашу воду и водку пил,
Я с каждым из вас умирал в его час
Я вашей жизнью жил.

Что осталось из вашей судьбы
В стороне от жизни моей?
Ни в тяжком труде, ни в горькой беде,
За волнàми семи морей?

Я так нашу жизнь описал,
Что людей забавлял мой рассказ…
Только мы с вами знаем, что шутка дурная:
Весёлого мало для нас!

2. Послание к сборнику «Семь морей»

Когда на последней картине земной выцветет кисти след,
Засохнут все тюбики и помрёт последний искусствовед,
Мы отдохнём десяток веков, и вот в назначенный час,
Предвечный Мастер всех Мастеров за работу усадит нас.

Тогда будет каждый, кто мастером был, на стуле сидеть золотом
И по холстине в десяток миль писать кометным хвостом.
И не чьи-то писать портреты – Магдалину, Павла, Петра,
И не знать, что значит усталость, век за веком, с утра до утра.

И только Мастер похвалит нас, и упрекнёт только он,
И никого тогда не прельстит ни денег, ни славы звон,
Только радость работы на Новой Звезде: дано будет каждому там
Во имя Творца сотворить свой мир таким, как видит он сам

3. Песнь Банджо

Ты рояль с собой в поход не завернёшь,
Нежной скрипке в мокрых джунглях не звучать,
И орган в верховья Нила не попрешь,
Чтобы Баха бегемотам исполнять!
Ну а я – меж сковородок и горшков,
Между кофе и консервами торчу,
И под стук солдатских пыльных каблуков
Отстающих подгоняю и бренчу:

Тренди-бренди, тренди-бренди, та-ра-рам…
(что втемяшится – бренчит само собой!)
Так, наигрывая что-то в такт шагам,
Я зову вас на ночлег и водопой.

Дремлет лагерь перед боем в тишине.
Завещанье сочиняешь? Бог с тобой!
Объясню я, лишь прислушайся ко мне,
Что для нас один на десять – равный бой!
Я – пророк всего, что было искони
Невозможным! Бог нелепейших вещей!
Ну, а если вдруг сбываются они –
Только дай мне ритм сменить – и в путь смелей!

Там-то, там-то, там-то, там-то, там,
Где кизячный дым над лагерем вдали,
Там пустыней в даль седую,
Одинокий хор веду я –
Боевой сигнал для белых всей Земли.

Младший сын пройдёт по горькому пути
И бесхитростный пастушеский бивак,
И сараи стригалей, где всё в шерсти,
Чтоб иметь своё седло и свой очаг!
На бадейке перевёрнутой, в ночи
Я о том скажу, о чём молчишь ты сам:
Я ведь – память, мука, город… О, молчи –
Помнишь смокинг и коктейль по вечерам?

Танго, танго, танго, танго, танго таннн…
В ясном блеске, в блеске лондонских огней…
Буду шпорою колоть их –
Снова – к дьяволу и к плоти,
Но верну домой надломленных детей!

В дальний край, где из тропических морей
Новый город встал, потея и рыча,
Вез меня какой-то юный одиссей,
И волна мне подпевала, клокоча…
Он отдаст морям и небу кровь свою,
И захлёстнут горизонтом, как петлёй,
Он до смерти будет слышать песнь мою,
Словно в вантах ветра вымученный вой –

Волны, волны, волны, волны, волны – во!
И зеленый грохот мачту лупит в бок…
Если город – это горе,
Что ж, вздохни, и – снова в море!
Помнишь песню "Джонни, где твой сундучок?"

В пасть лощин, где днём мерцают звезд глаза,
Где обрывки туч летят из-под колёс,
Где рипят-визжат на спусках тормоза
(За окном – тысячефутовый утёс!),
Где гремят и стонут снежные мосты,
Где петляет в скалах змей стальных дорог,
Бесшабашных я зову, чтоб с высоты
Чёрным соснам протрубить в Роландов Рог:

Пойте, пойте, пойте, пойте, пойте, пой,
В гривах гор топор и просеки путей!
Гнать железных жеребцов на водопой
По ущельям, к волнам Западных Морей!

Звон мой – думаешь, он – часть твоей души?
Всем доступен он – банальнейший трень-брень,
Но – смеяться и сморкаться – не спеши:
Он терзает струны сердца каждый день!
То дурачит, то печалит, то смешит,
То ли пьянка, то ли похоть, то ли ложь…
Так назойливой мелодией звучит,
Жжётся память, от которой не уйдешь!

Только, только, только, только так –
Пустяковая расплата за тобой?
Погоди, не веселись –
Вспомни всё и оглянись,
И раскаянье навалится горой…

Пусть орган под самый свод возносит боль
Я взметну тоску людскую до звезды!
Пусть врага зовёт труба на смертный бой,
Я – бегу, смеясь меж бегства и беды.
Резкий голос мой не спутаешь ни с чем –
Неоконченная песнь надежд былых,
Издевательство над сущностью вещей
Скрыто в выкриках гнусавых струн моих!

День ли, день ли, день ли, день ли – день, да мой!
Кто послушает, а кто и прочь пойдёт,
Но останется за меной снова слово, если в бой
Рота пушечного мяса насмерть прёт!

Лира древних прародительница мне!
(О, рыбачий берег, солнечный залив!)
Сам Гермес, украв, держал её в огне,
Мой железный гриф и струны закалив,
И во мне запела мудрость всех веков.
Я – пеан бездумной жизни, древний грек,
Песня истины, свободной от оков,
Песня чуда, песня юности навек!

Я звеню, звеню, звеню, звеню…
(Тот ли тон, о господин мой, тот ли тон?
Цепью Делос-Лимерик, звено к звену,
Цепью песен будет мир объединён!

4. Цветы *

Купите букетик, купите!
Английский тут – каждый цветок:
И алый кентский боярышник,
И жёлтый суррейский дрок!
Влажные (в брызгах Ламанша),
Вересковые цветы…
Купите букетик, купите:
В нём спрятаны ваши мечты!

Купите цветов, купите
простой английский букет:
Вот дуврские фиалки,
Девонский первоцвет,
Мидлендские ромашки,
Колокольчик вот, голубой,
Поздравить тех, кто сегодня
На край света заброшен судьбой

Снегирь над просекой свищет «Ко мне, ко мне ко мне»
Весна – в кленовую рощу, коринка – навстречу весне,
Все ветры Канады как пахарей зовут ватагу дождей…
Цветок возьми и время верни, чтоб снова – к любви своей

Купи английский букетик
Хоть синих васильков,
Хоть маргариток весёлых,
Что белее дюнных песков
Купи – и я угадаю
(Букетик мой не соврёт)
Из какого же края
Произошёл твой род!

Под жаркой Констанцей зреет темный густой виноград,
Склоны в цветущем тёрне, облачка недвижно стоят,
Под горой почти незаметны следы телег и коней
Цветок возьми и время верни чтоб снова – к любви своей.

Купи мой английский букетик
Ты, кого не тянет домой,
Купи хоть пучок гвоздики,
Хоть ромашки, букет полевой,
Кувшинок или калужниц
Или жимолости цветы,
И я тебе без ошибки
Скажу, где родился ты.

Тот кто с презреньем бродяжьим смотрит на райский уют,
Кто гонит стада Дорогой, где эвкалипты поют,
На запад! Вдаль от Мельбурна,
                                       на праздник пыльных степей!
Цветок возьми и время верни и снова – к любви своей

Купи мой английский букетик
(Не купить только выбор твой!)
Купи хоть белые лилии,
Купи хоть шар золотой,
Или мой алый шиповник,
В знак дружбы с этой весной!
Подари цветы океану,
И тебя он вернёт домой

Города ветров и туманов, сосны шумят над водой,
Птица как колокол в тёмной листве, а ниже вьюнок густой
Папоротник повыше седла, да лён голубых степей.
Так цветы возьми и время верни, чтоб снова – к любви своей.

Купи мой английский букетик,
Ты, живущий в семье своей,
Купи, ну хоть ради брата:
Одинок он за далью морей,
Избавь от тоски по дому,
Пусть радость в душе расцветёт,
И тебя не заметит та птица,
Что мёртвых к себе зовёт

Всюду раскиданы наши дома, вокруг Семи Морей,
И горе – если забудем что же соединяет людей,
Каждому свой берег родной, птица, цветок, страна –
Всем нам, о боги Семи Морей, теплота и любовь нужна.

5. Томми Аткинс

В пивную как-то заглянул я в воскресенье днём.
А бармен мне и говорит: «Солдатам не подаём!»
Девчонки возле стойки заржали на весь зал,
А я ушёл на улицу и сам себе сказал:

«Ах, Томми такой, да Томми сякой, да убирайся вон!
Но сразу «Здрассти, мистер Аткинс, когда слыхать литавров звон»
Оркестр заиграл, ребята, пора! Вовсю литавров звон!
И сразу «Здрассти, мистер Аткинс,» – когда вовсю литавров звон!

Зашёл я как-то раз в театр (Почти что трезвым был!)
Гражданских – вовсе пьяных – швейцар в партер пустил,
Меня же послал на галёрку, туда, где все стоят!
Но если, черт возьми, война – так сразу в первый ряд!
Конечно, Томми, такой-сякой, за дверью подождет!
Но поезд готов для Аткинса, когда пора в поход!
Пора в поход! Ребята, пора! Труба зовёт в поход!
И поезд подан для Аткинса, когда пора в поход!

Понятно, презирать мундир, который хранит ваш сон,
Стоит не больше, чем сам мундир (ни хрена ведь не стоит он!)
Смеяться над манерами подвыпивших солдат –
Не то, что в полной выкладке тащиться на парад!
Да, Томми такой, Томми сякой, да и что он делает тут?
Но сразу «Ура героям», когда барабаны бьют!
Барабаны бьют, ребята, пора! Во всю барабаны бьют!
И сразу «Ура героям!», когда барабаны бьют.

Мы, может, и не герои, но мы ведь и не скоты!
Мы, люди из казармы, ничем не хуже, чем ты!
И если мы себя порой ведём не лучше всех –
Зачем же святости ждать от солдат, и тем вводить во грех?
«Томми такой, Томми сякой, неважно, подождет…»
Но: «Сэр, пожалуйте на фронт», когда война идёт!
Война идёт, ребята, пора, война уже идёт!
И «Сэр, пожалуйте на фронт», когда война идет!

Вы всё о кормежке твердите, о школах для наших детей –
Поверьте, проживем мы без этих всех затей!
Конечно, кухня - не пустяк, но нам важней стократ
Знать, что солдатский наш мундир - не шутовской наряд!
Томми такой, Томми сякой, бездельник он и плут,
Но он - «Спаситель Родины», как только пушки бьют!
Хоть Томми такой, да Томми сякой, и всё в нём не то и не так,
Но Томми знает, что к чему - ведь Томми не дурак!

6. Дворец

Когда был я Царём и Строителем, испытанным в мастерстве,
Я повелел котлован копать, чтоб дворец построить себе.
Вдруг в раскопе открылись руины дворца, и когда отрыли порог,
Стало видно всем, что такой дворец только царь построить и мог

Никакого не было плана, а стены разбегались туда - сюда,
То кривой коридор, то зал пятигранный, то лестница в никуда…
Кладка была небрежной и грубой, но каждый камень шептал:
«Придёт за мной строитель иной – Скажите, я всё это знал».

И стройка шла, и был у меня точный план всех работ
Я спрямлял углы, я менял столбы, переделывал каждый свод,
Даже мрамор его я на известь пустил, от начала и до конца
Пересматривал я все и труды и дары скромного мертвеца.

Не браня и не славя работу его, но вникая в облик дворца,
Я читал на обломках снесённых стен сокровенные мысли творца:
Где поставить контрфорс, возвести ризалит, я был в гуще его идей,
Прихотливый рисунок его мечты я читал на лицах камней.


Да был я Царём и Строителем, но в славе гордого дня
Был исполнен Закон: из тьмы времён, Слово дошло до меня:
И было то Слово: «Ты выполнил долг, дальше – запрещено:
Твой дворец предназначен другому царю, не тебе продолжать дано»

И я рабочих велел отозвать от мешалок, лебёдок, лесов,
Я работу свою поручил судьбе неисчислимых годов.
И последнее дело своё свершил , на камне награвировал:
«Придёт за мной строитель иной – скажите, я всё это знал.»

7. Баллада о Западе и Востоке

Запад есть Запад, Восток есть Восток – им не сойтись никогда
До самых последних дней Земли, до Страшного Суда!
Но ни Запада нет, ни Востока, нет ни стран, ни границ ни рас,
Если двое сильных лицом к лицу встретятся в некий час!

Поднять восстание горных племён на границу бежал Камал,
И кобылу полковника - гордость его - у полковника он угнал.
Чтоб не скользила - шипы ввинтил в каждую из подков,
Из конюшни её в предрассветный час вывел – и был таков!
Тогда сын полковника, что водил Горных Стрелков взвод
Созвал людей своих и спросил, где он Камала найдёт?
И сказал ему рессалдара сын, молодой Мухаммед Хан:
«Людей Камала найдёшь ты везде, где ползет рассветный туман;
Пускай он грабит хоть Абазай, хоть в Боннайр его понесло,
Но чтоб добраться к себе домой не минует он форта Букло.
Если ты домчишься до форта Букло, как стрела, летящая в цель,
То с помощью Божьей отрежешь его от входа в Джагайскую щель.
Если ж он проскочит в Джагайскую щель – тогда погоне конец:
На плоскогорье людей его не сочтёт ни один мудрец!
За каждым камнем, за каждым кустом скрыты стрелки его,
Услышишь, как щёлкнет ружейный затвор, обернёшься - и никого».
Тут сын полковника взял коня - злого гнедого коня,
Словно слепил его сам Сатана из бешеного огня.
Вот доскакал он до форта Букло. Там хотели его накормить,
Но кто бандита хочет догнать, не станет ни есть, ни пить.
И он помчался из форта Букло, как стрела, летящая в цель,
И вдруг увидел кобылу отца у входа в Джагайскую щель
Увидел он кобылу отца, – на ней сидел Камал, –
Только белки её глаз разглядел - и пистолет достал.
Раз нажал и второй нажал - пуля мимо летит…
«Как солдат стреляешь!» – крикнул Камал, –а каков из тебя джигит?»
И помчались вверх, сквозь Джагайскую щель –черти прыщут из-под копыт,
Несётся гнедой как весенний олень, а кобыла как лань летит!
Ноздри раздув, узду натянув, мундштук закусил гнедой,
А кобыла, как девочка ниткой бус, поигрывает уздой.
Из-за каждой скалы, из любого куста целится кто-то в него,
Трижды слыхал он, как щёлкнул затвор, и не видал никого.
Сбили луну они с низких небес, копытами топчут рассвет,
Мчится гнедой как вихрь грозовой, а кобыла - как молнии свет!
И вот гнедой у ручья над водой рухнул и жадно пил,
Тут Камал повернул кобылу назад, ногу всадника освободил,
Выбил из правой руки пистолет, пули выкинул все до одной:
«Только по доброй воле моей ты так долго скакал за мной!
Тут на десятки миль окрест – ни куста, ни кучки камней,
Где 6 не сидел с винтовкой в руках один из моих людей!
И если 6 я только взмахнул рукой (а я и не поднял её!),
Сбежались бы сотни шакалов сюда, отведать мясо твоё!
Стоило мне головой кивнуть – один небрежный кивок –
И коршун вон тот нажрался бы так, что и взлететь бы не смог!»
А сын полковника отвечал: «Угощай своих птиц и зверей,
Но сначала прикинь, чем будешь платить
                                                 за еду на пирушке твоей!
Если тысяча сабель сюда придёт, кости мои унести –
По карману ли вору шакалий пир? Сможешь - так заплати!
Кони съедят урожай на корню, а люди - твоих коров,
Да чтоб зажарить стадо твоё, сгодятся крыши домов,
Если считаешь, что эта цена справедлива - так в чём вопрос,
Шакалов, родственников своих, сзывай на пирушку, пёс!
Но если сочтёшь ты, что заплатить не можешь цены такой,
Отдай сейчас же кобылу отца, и я поеду домой».
Камал его за руку поднял с земли, поставил и так сказал:
Два волка встретились - и ни пpи чём ни собака тут, ни шакал!
Чтоб я землю ел, если мне взбредет хоть словом тебя задеть:
Но что за дьявол тебя научил смерти в глаза глядеть?»
А сын полковника отвечал: «Я - сын отца своего.
Клянусь, он достоин тебя – так прими эту лошадь в дар от него!»
Тут кобыла уткнулась ему в плечо, побрякивая уздой.
Нас тут двое – сказал Камал, – но ближе ей молодой!
Так пусть она носит бандитский дар – седло и узду с бирюзой,
Мои серебряные стремена и чепрак с золотой тесьмой
А сын полковника подал ему пистолет с рукояткой резной:
«Ты отобрал один у врага - возьмёшь ли у друга второй?»
«Дар за дар, - отвечал Камал, - и жизнь за жизнь я приму:
Отец твой сына ко мне послал - своего отправлю к нему.
Свистнул Камал, и тут же предстал его единственный сын.
«Вот командир горных стрелков - теперь он твой господин
Ты всегда будешь слева с ним рядом скакать, охранять его в грозный час,
До тех пор, пока или я, или смерть не отменят этот приказ.
Будешь служить ему ночью и днём, теперь своей головой
За него и в лагере, и в бою отвечаешь ты предо мной!
Хлеб его королевы ты будешь есть, его королеве служить,
Будешь против отца воевать, и Хайбер от меня хранить,
Да так, чтоб тебя повышали в чинах,чтоб знал я: мой сын - рессалдар,
Кода поглазеть на казнь мою сойдётся весь Пешавар!»
И взглянули парни друг другу в глаза, и не был взгляд чужим:
И клятву кровными братьями быть хлеб-соль закрепили им.
Клятву кровными братьями быть закрепили дёрн и огонь,
И хайберский нож, на котором прочтешь тайну всех Господних имён.
Сын полковника сел на кобылу отца, сын Камала скакал на гнедом,
И к форту, откуда уехал один, примчались они вдвоём.
А им навстречу конный разъезд - двадцать сабель враз из ножен:
Крови горца жаждал каждый солдат, всем был известен он.
«Стойте, - крикнул полковничий сын, - сабли в ножны! Мы с миром идём
Тот, кто вчера бандитом был, стал сегодня горным стрелком».

Запад есть Запад, Восток есть Восток, им не сойтись никогда
До самых последних дней Земли, до Страшного Суда!
Но ни Запада нет, ни Востока, нет ни стран, ни границ ни рас
Если двое сильных лицом к лицу встретятся в некий час!

8. Мандалей

Смотрит пагода Мульмейна на залив над ленью дня.
Там девчонка в дальней Бирме верно помнит про меня.
Колокольчики лопочут в гуще пальмовых ветвей:
Эй, солдат, солдат британский, возвращайся в Мандалей!

Возвращайся в Мандалей,
Слышишь тихий скрип рулей?
Слышишь ли, как плещут плицы из Рангуна в Мандалей,
По дороге в Мандалей,
Где летучих рыбок стаи залетают выше рей,
И рассвет, как гром, внезапно
Бьёт в глаза из-за морей!

В яркой, как листва, шапчонке, в юбке, жёлтой, как заря…
Супи-Яулат её звали – точно, как жену Царя.
Жгла она какой-то ладан, пела, идолу молясь,
Целовала ему ноги, наклоняясь в пыль да в грязь.

Идола того народ
Богом-Буддою зовёт…
Я поцеловал девчонку: лучше я, чем идол тот
На дороге в Мандалей!

А когда садилось солнце и туман сползал с полей,
Мне она, бренча на банджо, напевала «Кулла-лей»,
Обнял я её за плечи и вдвоём, щека к щеке,
Мы пошли смотреть, как хатис грузят брёвна на реке.

Хатис, серые слоны,
Тик весь день грузить должны.
Даже страшно, как бы шепот не нарушил тишины
На дороге в Мандалей.

Всё давным-давно минуло: столько миль и столько дней!
Да ведь омнибус от Банка не доедет в Мандалей!
Только в Лондоне я понял: прав был мой капрал тогда:
Кто расслышал зов Востока, тот отравлен навсегда!

Въестся в душу на века
Острый запах чеснока,
Это солнце, эти пальмы, колокольчики, река
И дорога в Мандалей…

Моросит английский дождик, пробирает до костей,
Я устал сбивать подошвы по булыжникам аллей!
Шляйся с горничными в Челси от моста и до моста –
О любви болтают бойко, да не смыслят ни черта!

Рожа красная толста,
Не понять им ни черта!
Нет уж, девушки с Востока нашим дурам не чета!
А дорога в Мандалей?…

Там, к Востоку от Суэца, где добро и зло равны,
Десять заповедей к чёрту! Там иные снятся сны!
Колокольчики лопочут, тонкий звон зовёт меня
К старой пагоде Мульмейна, дремлющей над ленью дня.

По дороге в Мандалей.
Помню тихий скрип рулей…
Уложив больных под тенты, как мы плыли в Мандалей!
По дороге в Мандалей,
Где летучих рыбок стаи залетают выше рей,
И рассвет, как гром, внезапно
Бьёт в глаза из-за морей…

9. Затерянный легион

Разделённый на тысячи взводов
(Ни значков, ни знамён над ним,)
Ни в каких он не числится списках,
Но прокладывает путь всем другим!
Отцы нас благословляли,
Баловали как могли, –
Мы ж – плевали на клубы и мессы,
Нам хотелось – за край земли!
                                       (Да, ребята)
Хоть пропасть – но найти край земли!
                                       И вот –

Те портят жизни работорговцам,
Те плавают среди островов,
Одни – подались на поиски нефти,
Другие куда-то спасать рабов,
Иные бредут с котелком и свэгом
В седых австралийских степях,
Иные к Радже нанялись в Сараваке ,
А кто – в Гималайских горах…

Кто рыбку удит на Занзибаре,
Кто с тиграми делит обед,
Кто чай пьёт с добрым Масаем,
А кого и на свете нет…
Мы ныряли в заливы за жемчугом,
Голодали на нищем пайке
Но с найденного самородка
Платили за всех в кабаке.
                                       (Пей, ребята!)

Мы смеялись над миром приличий,
(Для нас ведь давно его нет!)
Над дамами, над городами,
Над тем, на ком белый жилет,
Край земли – вот наши владенья,
Океан? – Отступит и он!
В мире не было той заварухи
Где не дрался бы наш легион!

Мы прочтём перед армией проповедь,
Мы стычки затеем в церквах,
Не придёт нас спасать канонерка,
В негостеприимных морях,
Но если вышли патроны, и
Никуда не податься из тьмы, –
Легион, никому не подчинённый
Пришлёт нам таких же как мы,
                                 (Отчаянную братву)
Хоть пять сотен таких же как мы!

Так вот – за Джентльменов Удачи
                          (Тост наш шёпотом произнесён)
За яростных, за непокорных,
Безымянных бродяг легион!
Выпьем, прежде чем разбредёмся ,
Корабль паровоза не ждёт –
Легион, не известный в штабах –
Опять куда-то идёт
                                       Привет!
По палаткам снова!
                                       Уррра!
Со свэгом и котелком
                                       Вот так!
Вьючный конь и тропа
                                       Шагай!
Фургон и стоянка в степи…

10. Цыганская тропа

На темный хмель летит мотылёк,
На светлый клевер – пчела,
Но к цыганской крови цыганскую кровь
От века судьба вела.

К цыганской крови – цыганскую кровь!
От века покорна судьбе,
Весь мир обойдёт бродяжья тропа,
И снова вернётся к тебе.

Из темных селений оседлых людей,
Где грязь да серый туман,
Рассвет зовёт за край земли:
Уходи, уходи, цыган!

К подсохшим болотам – вепрь лесной,
Красный журавль – в камыши,
Но цыганка – только к цыгану,
На зов бродяжьей души.

Змея – к растресканным скалам,
Олень – на простор степной,
Но цыганка – только к цыгану,
И – вместе тропой одной.

Тропой одной, вдвоём, вдвоём,
Мы в ясном просторе морском
По всем перекрёсткам цыганской судьбы
Мир обойдём кругом.

Будь верен судьбе цыганской,
Там, где айсбергов синий ад,
Где борта кораблей смерти белей,
И мёрзлые снасти скрипят.

Будь верен судьбе цыганской,
Под блеском Южных Планет,
Где ветер ночной Господней метлой
Заметает полярный свет.

Будь верен судьбе цыганской,
Где закат уходит на дно,
И на рыжей волне джонки пляшут в огне,
А Восток и Запад – одно.

Будь верен судьбе цыганской
Там, где молкнут все голоса,
И опаловый зной сдавил тишиной
Магнолиевые леса.

Ястреб – в ясное небо,
В глухие заросли – лось,
Но мужское сердце – к женскому сердцу,
От веку так повелось,

Мужское сердце, к женскому сердцу…
Скорей догорай, мой костёр!
Рассвет зовёт – он целый мир
У наших ног распростёр!

11. Цыганские телеги

Если ты не потомок тех вольных людей,
Что воруют и днём и в ночи,
На два оборота сердце замкни
И в кусты зашвырни ключи.
Или так замуруй под каминной плитой
Чтоб никогда не найти,
И шествуй законопослушной стезёй
По протоптанному пути.
Ты можешь стоять у своих дверей,
Слушать скрип цыганских телег,
Но жить жизнью роми – вольных людей –
Не смогут джорджи вовек!

Если нет цыганской крови в тебе,
Той, что душу ведёт за собой,
Будь благодарен своей судьбе,
Занимайся своей землёй,
Когда надо вспаши, что надо посей,
Образцовым хозяином будь,
Запретив послушной душе своей
Даже в мыслях пускаться в путь!
Ты можешь, застыв над миской своей,
Слушать скрип цыганских телег,
Но любить любовью вольных людей,
Не смогут джорджи вовек!

Если нет у тебя цыганских очей,
Тех, что только бесслёзным даны,
Ночевать под открытым небом не смей,
Звёзды выжгут все твои сны!
Сквозь раму окна на луну гляди,
И с погодой считайся, дружок:
Ни под дождик полуночный не выходи,
Ни в рассвет на росиситый лужок!
Можешь съёжиться и глаза закрыть
Слыша скрип цыганских телег,
Потому что как вольные роми бродить
Не смогут джорджи вовек.

Если ты происходишь не от цыган,
Для которых нет смены времён,
Уважай свои власти и свой карман,
Имя доброе и закон,
Чередуй время бодрствованья и сна,
И живи до скончанья дней,
А помрёшь – посмеются и Бог и жена
И цыгане над жизнью твоей.
Ты на сером кладбище будешь лежать
Слыша скрип цыганских телег,
Потому что как вольный цыган умирать
Не смогут джорджи вовек.

12. Молитва влюблённых

Серые глаза… Восход,
Доски мокрого причала.
Дождь ли? Слёзы ли? Прощанье.
И отходит пароход.
Нашей юности года…
Вера и Надежда? Да –
Пой молитву всех влюблённых:
Любим? Значит навсегда!

Чёрные глаза… Молчи!
Шёпот у штурвала длится,
Пена вдоль бортов струится
В блеск тропической ночи.
Южный Крест прозрачней льда,
Снова падает звезда.
Вот молитва всех влюблённых:
Любим? Значит навсегда!

Карие глаза – простор,
Степь, бок о бок мчатся кони,
И сердцам в старинном тоне
Вторит топот эхом гор…
И натянута узда,
И в ушах звучит тогда
Вновь молитва всех влюблённых:
Любим? Значит навсегда!

Синие глаза… Холмы
Серебрятся лунным светом,
И дрожит индийским летом
Вальс, манящий в гущу тьмы.
– Офицеры… Мейбл… Когда?
Колдовство, вино, молчанье,
Эта искренность признанья –
Любим? Значит навсегда!

Да… Но жизнь взглянула хмуро,
Сжальтесь надо мной: ведь вот –
Весь в долгах перед Амуром
Я – четырежды банкрот!
И моя ли в том вина?
Если б снова хоть одна
Улыбнулась благосклонно,
Я бы сорок раз тогда
Спел молитву всех влюблённых:
Любим? Значит – навсегда…

13. Дэнни Дивер

«Ещё заря не занялась, с чего ж рожок ревёт?
«С того, – откликнулся сержант,– что строиться зовёт!»
«А ты чего, а ты чего, белее мела стал?»
«Боюсь, что знаю отчего!» – сержант пробормотал.

Вот поротно и повзводно (слышишь трубы марш ревут?)
Строят полк лицом к баракам, барабаны громко бьют.
Денни Дивера повесят! Вон с него нашивки рвут!
Денни Дивера повесят на рассвете.

«А почему так тяжело там дышит задний ряд?»
«Мороз, – откликнулся сержант, – мороз, пойми, солдат!»
«Упал там кто-то впереди, мелькнула чья-то тень?»
«Жара – откликнулся сержант, – настанет жаркий день».

Денни Дивера повесят… Вон его уже ведут,
Ставят прямо рядом с гробом, щас его и вздёрнут тут,
Он как пёс в петле запляшет через несколько минут!
Денни Дивера повесят на рассвете.

«На койке справа от меня он тут в казарме спал…»
«А нынче далеко заснёт»– сержант пробормотал.
«Мы часто пиво пили с ним, меня он угощал.»
«А горькую он пьёт один!» - сержант пробормотал.

Денни Дивера повесят, глянь в последний на него,
Спящего вчера прикончил он соседа своего.
Вот позор его деревне и всему полку его!
Денни Дивера повесят на рассвете.

«Что там за чёрное пятно, аж солнца свет пропал?
«Он хочет жить, он хочет жить – сержант пробормотал»
«Что там за хрип над головой так жутко прозвучал?»
«Душа отходит в мир иной» – сержант пробормотал.

Вот и вздёрнут Денни Дивер. Полк пора и уводить,
Слышишь, смолкли барабаны – больше незачем им бить,
Как трясутся новобранцы, им пивка бы – страх запить!
Вот и вздёрнут Денни Дивер на рассвете.

14. Томлинсон

В собственном доме на Беркли-сквер отдал концы Томлинсон,
Явился дух и мертвеца сгрёб за волосы он.
Ухватил покрепче, во весь кулак, чтоб сподручней было нести,
Через дальний брод, где поток ревёт на бурном млечном пути.
Но вот и Млечный путь отгудел – всё глуше, дальше, слабей…
Вот и Пётр Святой стоит у ворот со связкою ключей.
«А ну-ка на ноги встань, Томлинсон, будь откровенен со мной:
Что доброе сделал ты для людей в юдоли твоей земной?
Что доброе сделал ты для людей, чем ты прославил свой дом?»
И стала голая душа белее, чем кость под дождём.
«Был друг у меня,– сказал Томлинсон,– наставник и духовник,
Он всё ответил бы за меня, когда бы сюда проник…»
«Ну, то что друга ты возлюбил – отличнейший пример,
Но мы с тобой у Райских врат, а это – не Беркли-сквер!
И пусть бы с постелей подняли мы всех знакомых твоих –
Но каждый в забеге – сам за себя, никто не бежит за двоих!»
И оглянулся Томлинсон: ах, не видать никого,
Только колючие звёзды смеются над голой душой его…
Был ветер, веющий меж миров, как нож ледяной впотьмах,
И стал рассказывать Томлинсон о добрых своих делах:
«Об этом читал я, а это мне рассказывали не раз,
А это я думал, что кто-то узнал, как некий московский князь…»
Добрые души, как голубки, порхали над светлой тропой,
А Пётр забрякал связкой ключей, от ярости сам не свой:
«Ты читал, ты слыхал, ты узнал, молвил он, – и речь полна суеты,
Но во имя тела, что было твоим, скажи мне, что сделал ты?
И вновь огляделся Томлинсон, и была вокруг пустота.
За плечами – мрак, впереди, как маяк, – Райские врата.
«Я полагал, что наверное так, и даже помню слегка,
Что писали, будто кто-то писал про норвежского мужика…»

«Ты читал, представлял, полагал – добро!
Отойди-ка от Райских Врат:
Тут слишком тесно, чтоб так вот торчать,
Болтая про всё подряд!
Речами, что одолжили тебе соседи, священник. Друзья,
Делами, взятыми напрокат, блаженство достичь нельзя!
Пошёл-ка, знаешь, к Владыке Тьмы, изначально ты осуждён,
Разве что вера Беркли-сквера поддержит тебя, Томлинсон!»


Вновь за волосы дух его взял и от солнца к солнцу понёс,
Понёс его к главному входу в Ад, сквозь скопища скорбных звёзд.
Одни от гордыни красней огня, другие от боли белы,
А третьи черны, как чёрный грех, незримые Звёзды Мглы.
Где путь их лежит, не сошли ли с орбит – душа не видит ничья,
Их мрак ледяной отрезал стеной от всех пространств Бытия!
А ветер, веющий меж миров, просвистал мертвеца до костей,
Так хотелось в Ад, на огонь его Врат, словно в двери спальни своей!
Дьявол сидел меж отчаянных душ (а был их там легион!)
Но Томлинсона за шлагбаум впустить отказался он:
«Ты разве не слышал, что антрацит дорожает день ото дня?
Да и кто ты такой, чтобы в пекло ко мне
                                                    лезть не спросясь меня?!
Ведь как-никак я Адаму свояк, И вот – презренье людей
Терплю, хоть за предка вашего дрался с наипервейших дней!
Давай, приземлись вот на этот шлак, но будь откровенен со мной:
Какое зло ты творил, и кому в жизни твоей земной?
И поднял голову Томлинсон, и увидал в ночи
Замученной красно-кровавой звезды изломанные лучи.
И наклонился вниз Томлинсон, и разглядел во мгле
Замученной бледно-молочной звезды свет на белом челе…
«Любил я женщину,– молвил он,– и в грех меня ввергла она,
Она бы ответила за меня, если истина Вам нужна…»
«Ну, то, что ты не устоял – отличнейший пример,
Но мы с тобой у Адских Врат, а это – не Беркли-сквер!
Да пусть бы мы высвистали сюда хоть всех потаскушек твоих,
Но всяк за свой отвечает грешок, а по твоему – одна за двоих?»
Был ветер, веющий меж миров, как нож ледяной впотьмах…
И начал рассказывать Томлинсон о грешных своих делах:
«Я раз посмеялся над верой в любовь, два раза – над тайной могил,
Я трижды Богу шиш показал, почти вольнодумцем прослыл!»
Дьявол подул на кипящую душу, отставил и молвил так:
«Думаешь, мне уголька не жаль,
                                                    чтобы жарить тебя, дурак
Грешки-то грошовые! Экий болван!
                                              Ты не стоишь и меньших затрат,
Я даже не стану будить джентльменов, что на жаровнях спят!»
И огляделся Томлинсон, и страшна была пустота,
Откуда летели бездомные души как на маяк, на Врата.
«Так вот я слыхал, прошептал Томлинсон,–
                                                    что в Бельгии кто-то читал,
О том, что покойный французский граф кому-то такое сказал…
«Слыхал, говорил, читал – к чертям! Мне б что-нибудь посвежей,
Хоть один грешок, что ты совершил
                                                    ради собственной плоти своей!»
И тряся шлагбаум, Томлинсон в отчаянье завопил:
«Ну впусти же: когда-то супругу соседа, я, кажется, соблазнил!»
Ухмыльнулся Дьявол, и взяв кочергу, в топке пошуровал:
«Ты в книжке вычитал этот грех?»
«О, да, – Томлинсон прошептал.
Дьявол подул на ногти, и вот – бегут бесенята толпой:
«На мельницу хнычущего мудака, укравшего облик людской!
Прокрутите его в жерновах двух звёзд,
                                                    да отсейте от плевел зерно:
Ведь Адамов род в цене упадёт, если примем мы это говно!»
Команды бесят, что в огонь не глядят, бегают нагишом,
И особенно злы, что не доросли, чтоб заняться крупным грехом,
Гоняли по угольям душу его, всё в ней перерыли вверх дном,
Так возятся дети с коробкой конфет, или с вороньим гнездом
Привели обратно – мертвец не мертвец, а клочья старых мочал.
«Душу, которую дал ему Бог, на что-нибудь он променял:
Мы – когтями его, мы – зубами его, мы углями его до костей –
Но сами не верим зенкам своим: ну нет в нём души своей!»
И голову горько склонив на грудь, стал Дьявол рассуждать:
Ведь как-никак я Адаму свояк, ну как мне его прогнать?
Но тесно у нас, нету места у нас: ведь мы на такой глубине…
А пусти я его, и мои же джентльмены в рожу зафыркают мне,
И весь этот дом назовут Бардаком, и меня будут лаять вслух!
А ради чего? Нет, не стоит того один бесполезный дух!»
И долго Дьявол глядел, как рванина бредила адским огнём…
Милосердным быть? Но как сохранить доброе имя при том?
«Конечно, транжирить мой антрацит
                                                    и жариться вечно б ты мог,
Если сам додумался до плагиата…» «Да, да!!!» – Томлинсон изрёк.
Тут облегчённо Дьявол вздохнул: «Пришёл ты с душою вши,
Но всё же таится зародыш греха в этом подобье души!
И за него тебя одного… как исключенье, ей-ей…
Но ведь я не один в Аду господин: Гордыня грехов сильней!
Хоть местечко и есть там, где Разум и Честь…
                                              (поп да шлюха всегда тут как тут)
Но ведь я и сам не бываю там, а тебя в порошок сотрут!
Ты не дух и не гном,– так Дьявол сказал,–
                                                    и не книга ты и не скот…
Иди-ка ты… влезь в свою прежнюю плоть,
                                                    не позорь тут земной народ!
Ведь как-никак, я Адаму свояк! Не смеюсь над бедой твоей,
Но смотри, если снова решишься прийти,
                                                    припаси грешки покрупней!
Убирайся скорей: у твоих дверей катафалк с четвёркой коней,
Берегись опоздать: могут труп закопать,
                                                    что же будет с душонкой твоей?
Убирайся домой, живи как все, ни рта ни глаз не смыкай,
И СЛОВО МОЁ сыновьям Земли в точности передай:
Если двое грешат – кто в чём виноват, за то и ответит он!
И бумажный бог, что из книг ты извлёк,
                                              да поможет тебе, Томлинсон!»

15. Песня галерных рабов

Мы гребли за вас и против течений и в штили,
когда паруса повисали, и когда с неба хлестала вода…
И вы не отпустите нас никогда?

Раньше вас мы взбегали на борт, если враг вас преследовал,
мы питались хлебом и луком, когда вы захватывали богатые города.
Капитаны расхаживали по палубам в солнечную погоду и распевали песни,
а мы были в трюмах, усталые, как всегда…
Мы слабели, на весла склонясь подбородками,
но вы никогда не видали, чтоб мы отдыхали,
ведь мы продолжали раскачиваться в ритме весел туда и сюда…
И вы не отпустите нас никогда?

И вальки наших весел становились от соли как шкура акулы,
наши колени соль разъедала до самой кости,
наши волосы присыхали ко лбам, а губы изрезаны были трещинами до самых десен,
и мы не могли грести, а вы плетьми нас хлестали: мол, соль - не беда…
И вы не отпустите нас никогда?

Но в какой-нибудь миг мы исчезнем из вёсельных портов, без следа,
как сбегающая с лопастей весел вода,
И пусть вы другим гребцам прикажете гнаться за нами,
но скорей вы изловите волны веслом, или шкотами свяжете ветер,
чем догоните нас: «Эй, куда?!»
И вы не отпустите нас никогда?

16. Еварра и его боги

Читай теперь сказанье о Еварре,
Создателе богов в стране заморской

Весь город золото ему давал,
И караваны, бирюзу возили,
И он в почёте был у Короля,
Никто не смел его ни обокрасть,
Ни словом грубым как-нибудь обидеть.
И сделал он прекрасный образ бога
С глазами человеческими бога
В сверкающей жемчужной диадеме
Украсив золотом и бирюзой.
И мастера король боготворил,
Ему все горожане поклонялись,
И воздавали почести как богу,
И вот он написал:: «Богов творят
Так. Только так. И смертью будь наказан
Тот, кто иначе их изобразит…
Весь город чтил его. И вот он умер.

Итак читай сказанье о Еварре,
Создателе богов в стране заморской…

Был город нищ и золота не знал,
И караваны грабили в дороге
И угрожал король казнить Еварру,
А на базаре все над ним смеялись,
Еварра пот и слёзы проливая
В живой скале огромный образ бога
Создав, лицом к Востоку обратил.
Всем ужас бог внушал и днём и ночью,
Поскольку виден был со всех сторон.
Король простил Еварру. Тот же, горд
Тем что его обратно в город звали,
На камне вырезал: «Богов творят
Так. Только так. И смертью будь наказан
Тот кто иначе их изобразит…»
Весь город чтил его. И вот он умер.

Итак читай сказанье о Еварре,
Создателе богов в стране заморской…

Был диким и простым народ в деревне
В глухой пустой долине среди гор,
Он из разбитой бурею сосны
Изваял божество. Овечьей кровью
Намазал щёки, а заместо глаз
Он вставил ракушки, и сплёл из мха
Подобие косы, а из соломы –
Какое-то подобие короны.
Так рады были мастерству сельчане,
Что принесли ему и крынку меду,
И масла и баранины печёной,
И пьяный от нечаянных похвал
Он накарябал на бревне ножом
Слова священные: «Богов творят
Так. Только так. И смертью будь наказан
Тот кто иначе их изобразит…»
И чтили все его. И вот он умер.

Итак читай сказанье о Еварре,
Создателе богов в стране заморской…

Случилось так, что волею небес
Немного крови не своим путём
В его мозгу гуляло и крутилось
Еварра был помешаный и странный,
Жил средь скотов, с деревьями играл
С туманом ссорился, пока ему
Не повелел трудом заняться бог.
И он тогда из глины и рогов
Слепил чудовищную рожу бога
В короне из говяжьего хвоста.
И вот, прислушавшись к мычанью стада,
Он бормотал: «Ну да, Богов творят
Так. Только так. И смертью будь наказан
Тот кто иначе их изобразит…»
А скот мычал в ответ. И вот он умер.

И угодил он в божий Рай и там
Своих богов и надписи свои
Увидел и немало удивлялся,
Как он посмел считать свой труд священным!
Но Бог сказал,ему смеясь «Возьми
Своё имущество, свои творенья,
Не смейся…» А Еварра закричал:
Я грешен, грешен!!! «Нет! – Сказал Господь,–
Ведь если б ты иначе написал,
Они б остались деревом и камнем!
А я б ни четырёх божеств не знал,
Ни чудной истины твоей, Еварра,
О, раб мычанья и молвы людской!»

Слёзы и смех трясли Еварру. Он
Божков повыкинул из рая вон.
Вот вам и всё сказанье о Еварре,
Создателе богов в стране заморской…

17. Холодное железо

Серебро – для девушек, золото – для дам,
Медь исправно служит искусным мастерам.

«Но, Господи, – сказал барон, оглядывая холл пустой,s
Холодному железу подвластен род людской!»

Против Короля он предательски восстал,
Замок сюзерена осадил вассал,
Но пушкарь на башне пробурчал: «Постой
Железу, железу подвластен род людской!»

Горе и Барону и рыцарям его:
Безжалостные ядра не щадили никого,
Закован в цепи пленник, не шевельнуть рукой:
Холодному железу подвластен род людской!

Король сказал «Не хочется держать тебя в плену,
Что, если я отпущу тебя и меч тебе верну?»
«О, нет, – Барон ответил, – не смейся надо мной:
Холодному железу подвластен род людской!».

Слезы – для трусливого, просьбы – для глупца,
Петля – для шеи, гнущейся под тяжестью венца…
Мне не остается надежды никакой:
Холодному железу подвластен род людской!

И вновь обратился к нему Король – мало таких королей! –
«Вот хлеб, вино, садись со мной, спокойно ешь и пей!
Садись же во имя Марии, подумаем с тобой
Как может быть железу подвластен род людской!»

Благословил Он Хлеб и Вино, и тут же Хлеб преломил,
И Своей рукою подал ему, и тихо проговорил:
«Смотри! Мои руки гвоздями пробиты – там, за стеной городской,
Видно по ним, что и вправду железу подвластен род людской…

Раны – для отчаянного, битва – для бойца,
Бальзам – для тех, кому ложь и грех в кровь истерзали сердца,

Прощаю тебе измену, с почетом отправлю домой
Во имя Железа, Которому подвластен род людской!»

«Корона – тому, кто её схватил, держава – тому, кто смел,
Трон – для того, кто сел на него и удержаться сумел?»

«О, нет, – барон промолвил, – склоняясь в часовне пустой –
Воистину железу подвластен род людской:
Железу с Голгофы подвластен род людской!»

18. Россия – пацифистам

Бог с вами, мирные джентльмены! Страха вам не понять.
Оставьте на минутку спорт, чтоб мертвых не нарожать!
Мёртвые армии и города, без счета и забот…
А там, беспечные господа, а что потом вас ждет?
             Споем, что ли!

Землю вскопай для усталых солдат:
Нет ведь у них земли!
Отдайте им всё, что они хотят!
Но кто будет следующим, господа
За теми, что в ямы легли?

Бог с вами, мирные джентльмены! Нам только дорогу открой –
Пойдём копать народам могилы с Англию величиной!
История, слава, гордость и честь, волны семи морей -
Всё, что сверкало триста лет1, сгинет за триста дней!
             Споем, что ли?

Замёрзшие толпы бензином польём,
Пусть хоть в последнем сне
Немного погреется бедный народ…
А кто будет следующим, господа,
Гореть в погребальном огне?

Бог с вами, мудрые джентльмены! Да будет легок ваш сон!
Ни звука, ни вздоха, ни тени не оставим для новых времен!
Разве что отзвуки плача, разве что вздохи огней,
Разве что бледные тени втоптанных в грязь людей!
             Споем, что ли!

Хлеба, хлеба голодным,
Тем, кто в бою падет!
Дайте им корм вместе с ярмом!
А кто же следующий, господа,
За похлебку в рабство пойдет?

Бог с вами, резвые джентльмены! Веселитесь в своем углу,
Когда превратится и ваша держава в мусор, кровь и золу:
Ни оружия, ни надежды, ни жратвы, ни зимы, ни весны -
Останется разве что имя канувшей в Лету страны!
             Споем, что ли?

Головы, руки, ноги
Зароем, и пусть лежат!
Вот так мы хороним свой бывший народ…
А кто канет следующим, господа,
С вашей доброй помощью в ад?

19. «Основной итог»

Изменилась ли Европа
Со времён питекантропа?
Некий предок, тот, чей лук был подлинней,
Даже с мамонтом сражался:
Носом к носу с ним встречался,
И, как мы, плевать хотел на всех людей:

Лодку лучшую оттяпал,
Бабу лучшую захапал,
И чужой добычи кучу отхватил,
Кем-то вырезанный идол
За свою работу выдал,
И улёгся в самой классной из могил.

Тот пройдоха, что когда-то
Стал папашей плагиата,
Заслужил хвалу и честь от короля!
Фавориты и воры
Правят нами с той поры,
Как себя считала девушкой земля.

В чём, скажите без обиды,
Тайна некой пирамиды?
Да, один подрядчик был других шустрей,
Он сумел спереть казённых
Пару-тройку миллионов,
И в Египте стал богаче всех людей.
А Иосиф? Продвиженье
До Начальника Снабженья
И ему невредно было, ей же ей!

Извините, эта песня
Не новей, не интересней
Тех, что самый дальний предок распевал,
Таковы уж человеки:
Ныне, присно и вовеки
Воровство на этом свете правит бал!

20. Когда…

Когда ты тверд, а весь народ растерян
И валит на тебя за это грех,
Когда никто кругом в тебя не верит,
Верь сам в себя, не презирая всех.
Умей не уставать от ожиданья,
И не участвуй во всеобщей лжи,
Не обращай на ненависть вниманья,
Но славой добряка не дорожи!

Когда из мысли не творишь кумира,
Мечтая, не идешь к мечте в рабы,
Сочтя всю славу и бесславье мира
Одним и тем же вывертом судьбы,
Молчи, когда твои слова корежа,
Плут мастерит капкан для дураков,
Когда все то, на что твой век положен,
Вновь собирать ты должен из кусков,

Когда рискнешь, поставив на кон снова
Весь выигрыш, – и только для того,
Чтоб проиграть и ни единым словом
Не выдать сожаленья своего –
Когда назло усталости и боли
Заставишь сердце жизнь тащить твою,
Хотя в нём все иссякло, кроме воли,
Еще твердящей «нет» небытию,

Когда толпе не льстишь улыбкой низкой,
А с королем не лезешь в короли,
И знаешь, что ни враг, ни друг твой близкий
Тебя ударить в спину не смогли,
Когда поняв, что время не прощает,
Секундной стрелкой меришь скачку дней,
Тогда, мой сын, на свете ты – хозяин,
Тогда ты - личность, что еще важней!

21. В эпоху неолита2

В кроманьонский дикий век бился я за устья рек,
За еду, за шкуры диких лошадей,
Я народным бардом стал, всё что видел – воспевал
В этот сумрачно-рассветный век людей.

И всё ту же песнь свою, что и нынче я пою,
Пел я той доисторической весной.
Лёд уплыл в морской простор. Гномы, тролли, духи гор
Были рядом, и вокруг, и надо мной.

Но соперник из Бовэ обозвал мой стиль «мовэ»,
И его я томагавком критикнул.
Так решил в искусстве спор диоритовый топор
И гравёру из Гренель башку свернул.

Тот гравёр был страшно дик: он на мамонтовый клык
Непонятные рисунки наносил!
Но хорошее копьё понимание моё
В сердце врезало ему по мере сил.

Снял я скальпы с черепов, накормил отменно псов.
Зубы критиков наклеив на ремни,
Я изрёк, разинув пасть: "Им и надо было пасть –
Я ведь знаю, что халтурщики – они!"

Этот творческий скандал идол-предок наблюдал,
И сказал мне, выйдя ночью из-под стрех,
Что путей в искусстве есть семь и десять раз по шесть,
И любой из них для песни – лучше всех!


Сколько почестей и славы! А боец-то был я слабый –
Времена мне указали путь перстом.
И меня назвали снова «Бард Союза Племенного»,
Хоть поэт я был посредственный при том!

А другим – всю жизнь забота: то сраженье, то охота…
Сколько зубров мы загнали! Счету нет!
Сваи в озеро у Берна вбили первыми, наверно!
Жаль, что не было ни хроник, ни газет!

Христианская эпоха нас изображает плохо:
Нет грязнее нас, крикливее и злей…
Только мы и дело знали: шкуры скоро поскидали
И работать научили дикарей.

Мир велик! И в синей раме замкнут он семью морями,
И на свете разных множество племён,
То, что в Дели неприлично, то в Рейкьявике обычно,
Из Гаваны не получится Сайгон!

Вот вам истина веков, знавших лишь лосиный рёв,
Там, где в наши дни – Парижа рёв и смех:
Да, путей в искусстве есть семь и десять раз по шесть,
И любой из них для песни – лучше всех!

22. Головоломка мастерства

На зелёный с золотом Райский Сад
             первый солнечный луч упал,
Под деревом сидя, отец наш Адам
             палкой что-то нарисовал.
Первый в мире рисунок его веселил,
             не меньше, чем луч рассвета,
А Дьявол, шепнул, в листве шелестя:
          «Мило, только искусство ли это?»

Еву муж подозвал, и под взглядом её
                 всю работу проделал снова.
Первым в мире усвоив, что критика жен
                 всегда наиболее сурова.
Эту мудрость передал он сыновьям.
                 Очень Каину было обидно
Когда на ухо Дьявол ему шепнул:
          «Молодец, но искусства не видно…»

Башню строили люди, чтоб небо встяхнуть,
             и повывинтить звезды оттуда,
Но Дьявол рассевшись на кирпичах,
             пробурчал: «А с искусством-то худо!»
Камни сыпались сверху, известь лилась,
                    и трясся подъёмный кран,
Ибо каждый во всю на своём языке
                    о смысле искусства орал.

Захватили споры и битвы весь мир:
                 север, запад юг и восток,
И дрогнуло небо, и пролился вдруг
                 наземь тот самый потоп.
И вот, когда голубя выпустил Ной,
             поглядеть на все стороны света,
Из под киля Дьявол забулькал: «Добро,
             но не знаю, искусство ли это?»

Стара эта повесть как Райское Древо,
                    и нова, как молочные зубы,
Мы ж Искусству и Истине служим с тех лет,
                    как усы чуть прикрыли губы!
Но сумерки близятся, и когда
                                 постареют душа и тело,
В стуке сердца ты дьявольский слышишь вопрос:
             Где искусство во всем, что ты сделал?

Мы ведь можем и Древо Познанья срубить,
                 древесину пустив на спички,
И родителей собственных затолкать
                 в яйцо какой-нибудь птички,
Утверждаем, что хвост виляет псом,
                 Что свинью создают из паштета,
А чёрт бурчит, как отвеку бурчал,
             «Ах, умно, но искусство ли это?»

Вот зелёный с золотом письменный стол
                 первый солнечный луч озарил,
И сыны Адама водят пером,
                    по глине своих же могил,
Чернил не жалея, сидят они
                    с рассвета и до рассвета,
А дьявол шепчет, в листках шелестя:
          «Мило, только искусство ли это?»

И теперь, если к Древу Познанья мы
             проберемся аж в Райский Сад,
И переплывём все четыре реки,
                    пока архангелы спят,
И найдём венки, что Ева сплела –
                    то всё-таки, даже там
Мы едва ли сможем больше постичь,
             чем постиг наш отец Адам.

23. Гомер сломал и бросил лиру…

Гомер сломал и бросил лиру,
А песнь, что пели все края,
Он просто спёр на радость миру,
Пришёл и взял! Совсем как я!

Матросы, девки на базарах,
В шуршанье вера, волн, травы
Узнав напевы песен старых,
Смолчали – ну совсем как вы!

Что спёр, то спёр! Он знал, что знали.
Но ни контрактов, ни тюрьмы:
Все заговорщицки мигали,
А он – в ответ. Совсем как мы.

24. Дурень

Жил-был дурень. Вот и молился он
(Точно как я или ты!)
Кучке тряпок, в которую был он влюблён,
Хоть пустышкой и был его сказочный сон,
Но Прекрасной Дамой называл её он
(Точно как я или ты.)

Да, растратить года и без счёта труда,
И ум свой отдать и пот,
Для той, кто про это не хочет и знать,
А теперь то мы знаем, – не может знать,
И никогда не поймёт.

Дурней влюблённых на свете не счесть
(Таких же, как я или ты),
Загубил он юность, и гордость и честь
(А что у дурней таких ещё есть?)
Ибо дурень – на то он дурень и есть..
(Точно как я и ты)

Дурню трудно ли всё что имел потерять,
Растранжирить за годом год,
Ради той, кто любви не хочет и знать
А теперь-то мы знаем – не может знать
И никогда не поймёт.

Дурень шкуру дурацкую потерял,
(Точно как я или ты),
А могло быть и хуже, ведь он понимал,
Что потом уж не жил он, а существовал,
(Так же как я и ты)

Ведь не горечь стыда, даже так – не беда
(Разве что-то под ложечкой жжёт!)
Вдруг понять, что она не хотела понять,
А теперь-то мы поняли – не умела понять,
И ничего не поймёт.

25–26. Легенды о Зле

1.

Это рассказ невесёлый,
Сумеречный рассказ.
Под него обезьяны гуляют,
За хвосты соседок держась:

«В лесах наши предки жили,
Но были глупы они
И вышли в поля научить крестьян
Чтоб играли целые дни.

Наши предки просо топтали,
Валялись в ячменных полях,
Цеплялись хвостами за ветви,
Плясали в сельских дворах.

Но страшные эти крестьяне
Вернулись домой, как на грех,
Переловили предков,
И работать заставили всех

На полях – серпом и мотыгой
От рассвета до темноты!
Засадили их в тюрьмы из глины
И отрезали всем хвосты.

Вот и видим мы наших предков
Сгорбленных и седых,
Копающихся в навозе
На дурацких полях просяных,

Идущих за гадким плугом,
Возящихся с грязным ярмом,
Спящих в глиняных тюрьмах
И жгущих пищу огнём.

Мы с ним общаться боимся,
А вдруг да в недобрый час
Крестьяне придут к нам в джунгли
Чтоб заставить работать и нас!»

Это рассказ невесёлый,
Сумеречный рассказ
Под него обезьяны гуляют,
За хвосты соседок держась.

2.

Ливень лил, был шторм суровый, но ковчег стоял готовый.
Ной спешил загнать всех тварей – не накрыла бы гроза!
В трюм кидал их как попало, вся семья зверей хватала
Прямо за уши, за шкирки, за рога, хвосты и за…

Только ослик отчего-то пробурчал, что неохота,
Ну а Ной во славу божью обругал его: «Осёл!
Чёрт отцов твоих создатель, твой, скотина, воспитатель!
Чёрт с тобой, осёл упрямый!» И тогда осёл вошёл.

Ветер был отменно слабый – парус шевельнул хотя бы!
А в каютах душных дамы от жары лишались сил,
И не счесть скотов угрюмых, падавших в набитых трюмах…
Ной сказал: «Пожалуй кто-то здесь билета не купил!»

Разыгралась суматоха, видит Ной, что дело плохо:
То слоны трубят, то волки воют, то жираф упал…
В тёмном трюме вдруг у борта Ной в углу заметил чёрта,
Чёрт, поставив в угол вилы, за хвосты зверьё тягал!

«Что же должен я, простите, думать о таком визите?»
Ной спросил. И чёрт ответил, тон спокойный сохраня,
«Можете меня прогнать, но… Я не стану возражать, но
Вы же сами пригласили вместе с осликом меня!»

27. За уроженцев колоний!

Мы выпили за Королеву,
Теперь за отчизну пьём,
За наших английских братьев,
Которых едва ли поймём.
А впрочем, они нас тоже…
Так – при свете утренних звёзд
За нас, уроженцев колоний,
Наш главный, последний тост!

Не английское небо над нами,
Но всех нас учила мать
Туда устремляться сердцами
И Англию домом звать.
О жаворонках мы читали,
Что поют зелёным холмам,
Но сами кричим попугаями
Когда скачем по пыльным полям.

Легенды старого света –
Память горя, досталась отцам
По праву их прежней жизни,
И по праву рожденья – нам!
Тут качали нас в колыбели,
В эту землю вложен наш труд,
Наша честь, и судьба, и надежда
По праву рожденья – тут!

Прошу вас наполнить стаканы
И выпить без лишних слов
За четыре новые нации,
И за жителей островов.
Любой аттол распоследний,
Помянуть подобает нам:
Наша гордость велит нам выпить
За гордость живущих там.

За пыль от копыт неподкованных,
За рассветную душную тишь,
За дымок над кухней дворовой,
За шум жестяных наших крыш,
За риск утонуть в наводненье,
И смертельной засухи риск
За сынов Золотого Юга,
За поля, где пшеница и рис.

За сынов Золотого Юга, (встать!)
За привычную жизнь, что далась недаром,
Споем, ребята о тех мелочах, которые дороги нам,
Ответим за каждую из мелочей, которые дороги нам
На каждый удар ударом!

За дымы пароходиков бойких,
За овец с бессчётных холмов,
За солнце что не обжигает,
За дожди без злых холодов,
За земли, что ждут посева,
За откормленных мясом людей,
За баб плодовитых, стройных:
Чтоб – по девять и десять детей.

Чтоб по девять и десять детей (встать!)
За привычную жизнь, что далась недароом,
Споём, ребята, о тем мелочах, что дороги нам,
Ответим за каждую из мелочей, что дороги нам,
На удар двойным ударом!

За страну бесконечных прерии
За бегущую тень облаков
За полный амбар соседа,
За гудки ночных поездов
За серых озёрных чаек,
За вспашку степной целины,
За зиму чуть ни в полгода,
За влажный ветер весны,

За страну жутких ливней и громов,
За сухую, бледную синь,
За гигантский прибой у Кейптауна,
И запах подпёкшихся глин,
За скрежет тяжелых шлюзов,
За рифы и золото вод,
За карту последней Империи,
Что время ещё развернёт.

За наших чёрных кормилиц,
Чей напев колыбельный дик,
И – пока мы английский не знали –
За наш первый родной язык!
За глубокую тень веранды,
За алмазный отсвет в волнах,
За пальмы в лунном сиянье
За ночных светляков в камышах,

За сердце Народа Народов,
За вспаханные моря,
За Аббатство, что славу Сада
Сплотило вокруг алтаря,
За неспешную поступь Времени,
За его золотой дождь
За мощность электростанций
И Сити незримую мощь,

Мы выпили за Королеву,
Теперь за отчизну пьём,
За наших английских братьев.
Может, всё же, мы их поймём.
Поймут и они нас тоже…
Но вот, Южный Крест и зашел…
За всех, кто родился колониях
Выпьем. И – ноги на стол!

За всех уроженцев колоний (встать!)
За этим столом нас шесть –
За привычную жизнь, что далась нам недаром,
Споем, ребята о тех мелочах, которые дороги нам,
Ответим за каждую из мелочей, которые дороги нам
На удар шестикратным ударом!
За Телеграфный Кабель! (встать!)
Проложенный в глубине морской,
Который свяжет Оркней и Горн,
Свяжет с Оркнеем далёкий Горн
Одной неразрывной петлёй
Вокруг земли!

28. Пресса

Скорей про море забудет моряк,
Артиллерист – про пушки,
Масон забудет свой тайный знак,
И девушка – побрякушки,
Ерушалàим забудет еврей,
Монах – господню мессу,
Невеста платье забудет скорей,
Чем мы ежедневную прессу.

Тот кто стоял полночной порой
Под штормовым рёвом,
Кто меньше своей дорожил душой,
Чем свежим печатным словом,
Когда ротационный мастодон
Пожирает во имя прогресса
Милю за милей бумажный рулон –
Тот знает, что значит пресса.

Ни любовь ни слава не соблазнят
Боевого коня перед боем.
Да пусть хоть архангелы в небе трубят, –
Мы останемся сами собою:
Кто хотя бы однажды сыграл в ту игру,
Кто после ночного стресса
Трубку спокойно курил поутру
Тому подчиняется пресса!

Дни наших трудов никто не сочтёт,
(«Таймс» не зря творит времена!)
Если молнии кто-то из нас разошлёт –
Им власть над землей дана!
Дать павлину хвастливому хвост подлинней?
И слону не прибавить ли весу?
Сиди! Владыки людей и вещей
Только Мы, кто делает прессу!

Папа римский проглотит свой же запрет,
Президенты примолкнут тоже,
Вот раздулся пузырь – и вот его нет!
Кто ещё кроме нас это может?
Так помни, кто ты, и над схваткой стой
Без мелочного интереса:
Над гордыней тронов, над всей суетой –
Преса. Пресса. Пресса.

29. Последняя песнь *

…И сказал Господь на небе всем без рангов и чинов
Ангелам, святым и душам всех достойнейших людей:
Вот и минул Судный День -
От земли осталась тень,
А теперь наш новый мир не сотворить ли без морей?

Тут запели громко души развесёлых моряков:
«Чёрт побрал бы ураган, что превратил нас в горсть костей,
Но окончена война…
Бог, что видит всё до дна,
Пусть моря он хоть утопит в тёмной глубине морей!»

Молвила душа Иуды, в Ночь предавшего Его:
«Господи, не забывай – ты обещал душе моей
То, что я однажды в год
Окунусь в прохладный лёд,
Ты ж отнимешь эту милость, отбирая льды морей!»

И сказал тут Богу Ангел всех береговых ветров,
Ангел всех громов и молний, Мастер грозовых ночей:
«Охраняю я один
Чудеса твоих глубин
Ты ведь честь мою отнимешь, отнимая глубь морей!»

Вновь запели громко души развесёлых моряков:
«Боже, мы народ суровый, есть ли кто нас горячей?
Хоть порой нам суждено
С кораблём идти на дно
Мы не мальчики – не просим мы отмщения для морей!»

И тогда сказали души негров, брошенных за борт,
«Дохли мы в цепях тяжелых, в тёмных трюмах кораблей,
И с тех пор одно нам снится,
Что мощна Твоя десница.
Что Твоя труба разбудит всех, кто спит на дне морей!»

Тут воззвал апостол Павел: «Помнишь, как мы долго плыли
Гнали мы корабль усталый, и летел он всё быстрей,
Нас четырнадцать там было,
Мы, твою увидя милость,
Славили тебя близ Мальты посреди семи морей!»

И опять запели души развесёлых моряков
Струны арф перебирая с каждым мигом всё трудней:
«Наши пальцы просмолённы
Наши струны грубозвонны,
Сможем ли мы петь без моря Песнь достойную морей?»

Молвят души флибустьеров: «Мы моря багрили кровью,
Не верёвкой, так решёткой жизнь кончалась, ей же ей,
Мы с испанцем воевали
В кандалах мы пировали,
И что утопить, что пить нам … Мы – Владетели морей!»

Тут возник Большой Гарпунщик, старый китобой из Денди
И душа его пред Богом заорала всех сильней:
«О, полярные сиянья
В блеске белого молчанья !
Ну за что китов несчастных хочешь ты лишить морей?»

И опять запели души развесёлых моряков
«Тут в Раю и замахнуться негде сабелькой своей!
Можем ли мы вечно петь и
Шаркать ножкой на паркете?
Ни к чему все скрипки эти Покорителям морей!»

Наклонился Бог и тотчас все моря к себе призвал он,
И установил границы суши до скончанья дней:
Лучшее богослуженье
(У него такое мненье) –
Вновь залезть на галлеоны и служить среди морей!

Солнце, пена, пенье ветра, крики вольного баклана,
По волнам и днём и ночью – бег крылатых кораблей,
Корабли идут в просторы
К славе Господа, который
Просьбу моряков уважил и вернул им даль морей.

30. Города и троны и страны

Города и троны и страны
Для Времён – пустяки:
Эфемерны, непостоянны
Как цветы или мотыльки.
Но свежая почка рада
Радовать нас всегда:
Подымаются в разных странах
Новые города.

Сдан временам на милость
Не поймёт их краткий расцвет
Что возникло, что изменилось
За горстку лет.
Но в силу ничтожности знанья,
Приняв очень важный вид
Недельное существованье
Он вечным назвать спешит.

Так время, доброе всё же
К сущему в мире мглы,
Сочтёт, что мы слепы столь же
Сколь и смелы,
И справя над нами тризну,
Не возразит,чтоб тут
Сказал призраку призрак:
«Смотри, ведь навеки, наш труд»

31. Благодетели

Что стоит мир культуры всей,
Все светлые умы,
Перед бессмыслицей вещей
Что видим нынче мы?

Зачем картина, проза, стих,
Когда в недобрый час.
Природа в меру сил своих
Уничтожает нас?

Нет, не жратва, и не питьё,
Не заповедь на досках,
А творческая мысль! – Её
Родили боль и страх.

С того и начался людей
Богоподобный род:
Рука длинней да зуб острей,
И кто кого зажмёт!

Нет, не жратва и не питьё –
Велели боль и страх
Пращу придумать и копьё
В дрожащих сжать руках!

Бессильны стали нож и зуб
Против копья, но вдруг
Какой-то тип (зело не глуп!)
Зачем-то сделал лук.

Броню со страху и со зла
Как не изобретёшь?
Никчёмны камень и стрела,
Как прежде зуб и нож –

Лафа кто панцырь укупил,
И горе беднякам,
Но некто совестливый был,
И порох сделал нам!

И лук и панцырь тут исчез,
И меч и шлем пропал,
Всех, кто в доспехах или без,
Дым пушек уравнял.

Когда ж за психов-королей,
Людей погибли тьмы,
Тогда устали от вещей.
И устрашились мы

Диктату времени пора
Зов древний подчинить:
Лук-панцирь как нибудь с утра
И пушку отменить!

Нето любой тиран готов,
(Толпа любая – тож!)
Враз все плоды людских трудов
Угробить ни за грош!

Ведь человек, собой же сбит
С естественных путей,
И протестует и дрожит
От ярости вещей.

32. Блудный сын

Ну вот и пришёл я домой опять,
Так рады мне все: я с семьёй опять
И всем-то я свой да родной опять
(Забыт и прощён мой позор!)
Отец созывает гостей на меня
Тельца заколол пожирней для меня,
Но свиньи-то право милей для меня,
Мне лучше б на скотный двор!

А как я изящно одет, смотри
И в братних глазах молодец, смотри!
Живя средь свиней, наконец, смотри
Сам станешь свиньёй, или нет?
Ушел я с котомкой с худым кошельком
И хлеб жрал такой, что вам тут не знаком
И слава-то богу: мне в горле ком –
Чопорный ваш обед!

Отец мне советы даёт без конца.
Брат дуется да и орёт без конца
Мать библию в руки суёт без конца,
Так хочется всех послать,
Дворецкий едва замечает меня,
И мой же лакей презирает меня.
Моральным уродом считает меня.
Ох, тошно, – не рассказать!

Пусть всё что имел, я растратил, ну да.
Шиш нажил себе в результате, ну да.
И нечего мне показать им, ну да,
Но я ведь такой не один…
Твердят о деньгах. – тьма обид на меня,
Мол жизнь прожигал, – сразу видно меня
Но только забыли, кто выгнал меня
За то, что я младший сын!

Ну, лохом и был и казался я,
На ловких людей нарывался я,
И денег нередко лишался я –
Теперь – замани калачём!
Как холод и голод терпеть, я узнал
Работать за жалкую медь – я узнал,
Со свиньями дело иметь, – я узнал
Всё знаю теперь, что почём!

К работе своей я вернусь опять
Но больше уж не попадусь опять,
И к вам уже не возвращусь опять
Я сам себе господин!
Прощай же отец, долго жить тебе,
Мать, я напишу, может быть, тебе
Поверь, не хочу я хамить тебе,
Но, братец мой – сукин сын!

33. Якорная *

Раз два взяли! На скрипучий кабестан нажмём дружнее
Так держать! Да подтяните, чтоб на брашпиль весь канат,
Грот поднять! Распущен стаксель? – Крепче принайтовить реи!
Взятку морю – ну-ка – за борт, как обычаи велят!
Ах прощай. ах прощай, мы опять идём в моря.
К чёрту ром, да и девчонку прочь с колен – отплывай.
«Торопись – кричит нам ветер», – Всё не зря. Всё не зря.
Поспеши, пока попутный!, Раз два три – не зевай!
Если снова хочешь в гости к тётке Кэрри
Не замешкав, собирайся к тётке Кэрри,
Где цыплят своих бедовых кормит в море тетка Кэрри.
Прощай!

Раз два взяли! Подтяни ещё чуток, Прочисти клюзы:
Грязь мы в гавани оставим, не тащить же за собой!
Много ль надо нам балласта? Отправляемся без груза,
А пока что правый якорь повисит пусть над водой.
Берег свой увидим снова через год, через год.
А теперь в последний раз подымем якоря мы.
Раз два взяли, не зевай, ну ещё- поворот!
Рваным кливером расплатимся с землёю за моря мы.

Раз два взяли! Ну – на брашпиль Ну, ещё разок, сильнее,
Так держать! И выбрать фалы, Эй, шлюпбалку не забудь!
Выше выше,! Закрепить лапу якоря прочнее,
Ветер славного Ламанша вновь тебе овеет грудь.
Вот и берег нас не слышит, наши голоса относит,
Ветер к вечеру крепчает. Вот и суши нет как нет,
И скользит корабль весёлый ветра сильного не просит,
И такого нам довольно, как бы не сорвал берет!

Наш корабль и сам отыщет одинокий путь полночный,
Он тоской по порту болен, древнею морской тоской,
Брест увидит наш старинный красный вымпел над грот-мачтой.
Так держать! И круче к ветру круче к ветру, рулевой!
Сквозь дожди и сумрак солнце распахнёт нам двери
Пусть как мельничные крылья ветры – не зевай!
А когда утихнет буря – в гости к тётке Кэрри
Через все водовороты –к тётке Кэрри,
Где цыплят своих бедовых кормит в море тетка Кэрри.
Прощай!

34. Посвящение Томасу Аткинсу

Для тебя все песни эти.
Ты про них один на свете
Можешь мне сказать где правда где враньё,
Я читателям поведал
Твои радости и беды,
             Том, прими всё уважение моё!

Знай, настанут времена
И расплатятся сполна
За твое не слишком лёгкое житьё,
Будь же небом ты храним,
Жив здоров и невредим.
             Том, прими всё уважение моё!

35. Самая старая песня

«…ибо прежде Евы была Лилит»

Никогда не любил ты тех глаз голубых,
Так зачем же ты лжёшь о любви к ним?
Ведь сам ты бежал от верности их,
Чтоб навсегда отвыкнуть!

Никогда её голоса ты не любил,
Что ж ты вздрагиваешь от него?
Ты весь её мир изгнал, отделил,
Чтоб не знать о ней ничего.

Никогда не любил ты волос её шёлк,
Задыхался и рвался прочь,
Их завеса – чтоб ты от тревог ушёл –
Создавала беспечную ночь!

– Да знаю, сам знаю…Сердце разбить –
Тут мне не нужно совета.
– Так что же ты хочешь? – А разбередить
Старую рану эту!

36–49: Стихи и эпиграфы к главам «Рассказов о Маугли»
(Вторая книга Джунглей)

Утренняя песнь в джунглях

Лишь миг назад твои глаза
Ночной кормились тьмой,
Но видишь тень? Подходит – день
И нам пора домой
Рассвет не пуст: в нём каждый куст,
Сияньем обведён!
Все, кто Законы Джунглей чтит,
Вкушайте мирный сон!

День переждать – да, время спать
Охотникам ночным –
И вот меж трав, к земле припав,
Мы к логовам скользим.
День дан волам, чтоб по полям
Соху таскать кругом.
Встаёт рассвет (страшнее нет!)
Над алым озерцом.

Шуршит, прощаясь с тишиной,
Дыханье трав вокруг,
Вот-вот настанет зной дневной
И заскрипит бамбук.
Нас день страшит, глаза слепит
Он яркостью своей!
Внемли, как дик утиный крик:
«День только для людей!»

Жесток рассвет: на шкурах нет
Росы – она сошла,
А близ воды следы тверды,
И вся трава светла!
Проклятый свет покажет след,
Что в глину впечатлён…
Все, кто Законы Джунглей чтит,
Вкушайте мирный сон!

Вечерняя песнь в джунглях

Кружит Чиль-коршун, вестник тьмы
Ночь нетопырь несёт,
И до утра свободны мы:
В загонах заперт скот.

Да, славы час настал для нас:
(Ура когтям и клыкам!)
Все, кто Законы Джунглей чтит,
Охоты доброй Вам!

Законы джунглей

Вот вам законы Джунглей, вечные как небосвод.
Волк, соблюдающий их - блажен, нарушивший их - умрет!

Закон, как лиана вокруг ствола, обвился вокруг всего:
Сила стаи - в любом из волков, и в стае - сила его!

Купайся каждое утро, пей вдоволь, но без жадности пей.
Помни: для сна существуют дни, для охоты – прохлада ночей.

За тигром шакал доедает, но позор твоим волчьим усам,
Если ты, одногодок, не смеешь выходить на охоту сам!

Будь в мире с владыками Джунглей, с Багирой, Шер-Ханом Балу,
Не тревожь Молчаливого Хати и вепря в его углу.

Если стая навстречу стае идет по тропе лесной,
Рычать подожди: пусть лучше вожди столкуются меж собой.

Сражаясь с волком из Стаи, бейся наедине,
Чтоб Стая не поредела в междоусобной войне

Право волчонка-подростка у любого кусок попросить:
Каждый, убивший добычу, должен его накормить!

Логово Волка – крепость от веку и навсегда:
Ни Вожак, ни члены Совета не смеют войти туда!

Логово Волка - крепость, но если оно на виду,
Совет может требовать: переселись,
чтоб на всех не навлечь беду!

Если окотишься вечером – молча добычу бей:
Братьям ночную охоту срывать воем хвастливым не смей!

Для себя, для волчат, для самки бей добычу, но проклят тот,
Кто убьёт для забавы, и паче – кто человека убьет!

Если ограбишь слабого – всё до конца не съедай:
Жадности стая не любит: рожки да ножки отдай!

Добыча Стаи - для Стаи: ешь ее там, где лежит,
А кто хоть клочок унесет с собой – немедля будет убит!

Добыча Волка – для Волка: ему и мясо, и честь.
Без разрешения Волка другие не смеют есть!

Право семьи – за Волчицей: любой из ее сыновей
От каждой добычи долю для младших приносит ей.

Право Пещеры – за Волком: отделившись от Стаи в свой час,
Он только Совету подсуден, а братья ему не указ!

За возраст, за мудрость, за силу, за четыре крепких клыка
Во всем, что Закон не предвидел, закон - приказ Вожака!

Вот вам 3аконы Джунглей. Все их - не счестъ никому
Но сердце Закона,
                              и лапа Закона,
                                                    и зубы Закона –
В одном: повинуйся ему!

Охотничья песнь Сионийской Волчьей Стаи

Самбхур-олень протрубил на рассвете
Раз и два и три,
Олениха вскочила, и с нею дети -
Раз, два, и три,
Я ходил в разведку, и всё заметил –
Раз, два и три…

Самбхур-олень протрубил на рассвете
Раз и два и три,
И стае принёс я новости эти
(Раз и два и три)
И пошли мы по следу, пошли мы по следу
Раз и два и три!

Прозвучал охотничий клич нашей стаи
Раз и два и три,
Мы следов на травах не оставляем,
(Раз два и три!)
Сквозь тьму легко проникает глаз,
О, громче! Подай же свой волчий глас!
Раз и два и три!
Слушай, о, слушай рассветный час!
Добыча теперь не уйдёт от нас:
Раз, два, три!

Песня маленького охотника - Гонда

Мор-павлин ещё спокоен, и мартышкам – нет заботы,
Коршун-Чиль ещё кружится в облаках,
Но скользят по джунглям пятна, но в ветвях вздыхает что-то –
Это страх к тебе крадётся, это страх…

Тень внимательная ближе, меж стволами подползая,
Шёпот ширится и прячется в кустах…
Пот на лбу твоём, и пальцы сводит судорога злая -
Это страх к тебе крадётся, это страх!

Над горой поднявшись, месяц озарит ребристым светом
Тропки мрачные и тени на ветвях,
И натужно джунгли дышат знойной ночью до рассвета…
Это страх к тебе подходит, это страх!

На колено! Лук натянут, но летят бесцельно стрелы,
Но копьё дрожит в расслабленных руках,
Над тобой смеются джунгли, и лицо окаменело…
Это страх, подкрался ближе, это страх!

А когда ночная буря сосны крепкие ломает,
И ревущих ливней шквалы плетью бьются на стволах,
Громче гонга грозный голос всё кругом перекрывает -
Это страх в тебя вселился, это страх.

Дорожная песнь Бандар-логов – Обезьяньего народа

Вот мы несёмся, одна за одной,
На полпути меж землёй и луной!
Видишь, как мы грациозно легки?
Видишь четыре отличных руки?
Все во вселенной завидуют нам,
Нашим упругим, как луки, хвостам!
Братец, ты сердишься? Всё – суета!
Есть ли что в мире важнее хвоста?

Вот мы толпою на сучьях сидим.
Сколько великих мы дел совершим!
Пусть мы пока лишь мечтаем о них, -
Всё совершится в назначенный миг!
Наши мечты – благороднее нет!
Слушай шаги грандиозных побед!
Цель так близка! Прочий мир – суета!
Что есть на свете важнее хвоста?

В мире подлунном – премудрости нет,
Равной премудростям наших бесед!
Да! Не слыхали ни птица, ни зверь,
Истин, что мы возглашаем теперь!
Славься наш разум, почти что людской!
Всех превзошли мы своей трескотнёй!
О, наша мудрость… Но, всё суета:
Что есть на свете важнее хвоста?

Так присоединяйся к нам,
             к рукам, скользящим по ветвям,
То вверх, то вниз, как будто им даны крыла!
Клянёмся шумом благородным,
                    клянёмся мусором негодным,
Поверь, поверь, нас ждут великие дела!

Песнь - угроза Маугли сельчанам

Я пошлю быстроногих лиан полки,
Где росли хлеба, там взойдут сорняки,
И джунгли вытопчут ваши посевы,
Рухнут балки домов, крыши в пепел падут,
И карелой, горькой зелёной и жадной карелой
                                              дворы зарастут.

У ваших, обваленных бурей, ворот
Будет петь свои гимны мой волчий народ,
Станут змеи хранителями очагов,
А в заросших амбарах поселятся стаи нетопырей,
И дикие дыни злой ненасытной карелы
                                 засыплют постели людей!

Вы услышите поступь незримых бойцов,
В пастухи я назначу вам братьев-волков,
До восхода луны я с вас дань соберу,
Будут вепри в полях бродить, пренебрегая межами,
И карела рассыплет щедро свои семена,
                          там где женщины ваши рожали.

Вам останутся жалкие колоски: я урожай сниму,
И тогда увидите вы, что я, а не вы – хозяин ему,
Станете колоски подбирать:
                                       некому будет пахать,
И олени пройдут по полям иссохшим и рыжим,
И заросли горькой жадной зелёной карелы
Останутся тут вместо хижин.

Я наслал быстроногих лиан полки,
Где росли хлеба там взошли сорняки,
И деревья корнями на вас наступают,
И валятся балки домов,
И карелой, горькой зелёной и жадной карелой
                                              дворы зарастают!

Песнь Коршуна Чиля

Вас, компаньоны мои и друзья, ночь унесла с собой.
(Чиль! Ждите Чиля!)
К вам я лечу, просвистать о том, что кончен кровавый бой.
(Вы – авангард Чиля!)
Снизу вы посылали мне весть о добыче, вами убитой,
Сверху я посылал вам весть, о том, где стучат копыта.
Вот он, конец всех на свете путей…
И молчат голоса друзей.

Вы, кто с громким охотничьим кличем гнал, настигал добычу,
(Чиль! Ждите Чиля!)
Вы, кто стремглав вылетал из тени, вцепляясь в глотку оленя,
(Вы, авангард Чиля!)
Вас, кто острых рогов избег,
осилила смерть - окончен ваш век.
Вот он, конец всех на свете путей!
Конец охоты твоей…

Вы, компаньоны мои и друзья, погибли, и мне вас жаль…
(Чиль! Ждите Чиля!)
Я лечу устроить ваш гордый покой, и разделить печаль.
(Вы, авангард Чиля!)
Вот на мёртвом мёртвый лежит, пасть окровавлена, зрак раскрыт…
Вот он, конец всех на свете путей,
Пир для моих гостей!


Эпиграфы к разным главам

* * *

Красота леопарда – пятна, гордость быка - рога,
Будь же всегда аккуратным: блеск шкуры пугает врага.

Если буйвол тебе угрожает, или олень поддел,
Эту новость любой из нас знает, не отрывайся от дел,

Чужих малышей не трогай: приветствуй как братьев своих,
Ведь может вдруг оказаться, что Медведица мама их!

«Я – герой!» восклицает волчонок, первой добычей гордясь.
Он мал, а Джунгли бескрайны,
                          пускай потешится раз!

«Охота Каа»

* * *

Иссохло озерцо давно,
Открылось илистое дно.
А мы? Теперь мы все друзья
Толчёмся грустно у ручья.
Сухая пасть. Пыль на боках.
Засушливый горячий страх
Всех обессилил, усмирил,
Мысль о добыче иссушил,
И лани смотрят на волков,
И дела нет им до клыков,
Которые когда-то там
Порвали глотки их отцам.
Ручей иссох давным давно,
У озерца открылось дно.
Давай играть с тобой, пока
Не набежали облака,
Пока (охоты доброй нам!)
Дождь не запрыгал по кустам,
Чтоб все забыли под дождём
О перемирье водяном.

«Как пришёл страх»

* * *

Славный боец, что ж охота твоя?
Братец, ждал долго на холоде я.

Что же добычи не видно в зубах?
Братец, добыча гуляет в лесах.

Где ж твоя гордость, отвага твоя?
Братец, изранен в сражении я.

Что ж ты спешишь, а не лёг отдыхать?
Братец, домой я спешу, умирать.

«Тигр, тигр»

* * *

Заслони, закрой, деревню стеной,
Ты лиана, и ты, репей,
Чтоб навек забылись и запах скота,
И голоса людей.
На алтарь сядет коршун падаль клевать,
И толпа белоногих дождей
Затопчет посев, и не будут пугать
Собаки оленьих детей,
И рассыплются стены, чтобы опять
Никогда не увидеть людей!

«Набег джунглей»

* * *

Четверо есть ненасытных, с тех пор,
             как мир возник в свой час,
Глотка коршуна, пасть шакала,
             обезьянья рука, человечий глаз.

«Королевский Анк»

* * *

Человек уходит к людям, расскажи всем тварям в джунглях,
Навсегда от нас уходит младший брат!
Слушайте же и печальтесь, плачьте, о, народы джунглей:
Кто сумеет воротить его назад?

Человек уходит к людям! Плачет, покидая джунгли,
Брат уходит навсегда, прощайтесь с ним!
Человек уходит к людям (Как его любили джунгли!)
Но ходить нам не дано путём людским.

«Набег весны»

50. Послесловие к собранию стихов

Что ж, ежели мой труд тебе
Понравился – так вот:
Не беспокой меня в той тьме,
Что и тебя сглотнёт.

А если вспомнишь вдруг на миг,
Напрасно не тревожь:
Ты только из моих же книг
Всё про меня поймёшь!


Примечания

1. 300 лет – это скорее всего трехсотлетие династии Романовых.

2. Перевод этот публиковался несколько раз в разных изданиях стихов Редьяра Киплинга начиная с 1986 года. И вдруг в сборнике «Мохнатый шмель» (КСМО-пресс, 1999, Москва) он оказался приписан М. Фроману – который тоже когда-то перевёл это стихотворение, но его перевод можно найти только в издании 1936 года (Москва).



Page created by Vadim Kaplunovsky.
Last change 20/II/2008.