ВАСИЛИЙ БЕТАКИ

ПЕРЕВОДЫ С РАЗНЫХ ЯЗЫКОВ

Содержание

Переводы с немецкого:
Иоганн Вольфганг Гёте, Райнер Мария Рильке, Луис Фюрнберг, Гюнтер Дайке.
Переводы с французцкого:
Шарль Бодлер, Луи Арагон, Жак Превер, Жорж Брассенс, Жак Брель.
Переводы с украинского:
Василь Барка, Лина Костенко.
Переводы с подстрочников:
Н. Бараташвили, Казис Брадунас, Алексис Раннит, отрывки из Ригведы и Экклезиаста.

ПЕРЕВОДЫ С НЕМЕЦКОГО

Иоганн Вольфганг Гёте

* * *

Вершины гор молчат.
Верхушки дубов
                          шелестят.
Ветер затих, насторожен,
Птицы в лесу молчат…
Погоди, часы пролетят –
Ты успокоишься тоже

Райнер Мария Рильке

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1.
Я в старом доме. Предо мной
Раскинулась безмолвно Прага,
А сумерки неслышным шагом
Внизу проходят, стороной.

И город весь – в туман, в туман…
Лишь медью купола сверкая,
Собор Святого Николая
Стоит, как в шлеме великан.

Свет вспыхивает за домами
Там, где-то, в шуме городском.
Безмолвен только старый дом
И слышен чей-то голос: "Амен!"

2.
Старые дома, фронтоны,
Лёгких башен взлёт весёлый,
В узкий двор глядит влюблённо
Неба крохотный осколок.

И над балюстрадой крыши,
Где амурчики смеются,
Среди ваз барочных, пышных,
Цепи роз устало льются.

Паутина на порталах…
Там, украдкой, потаённо,
Солнце скрытый смысл читало
Слов под каменной Мадонной.

3.
Усталая, сгнившая мельница,
Твое колесо замшело.
Ветер из тени оливковой
Глядит на тебя несмело.
Песню, людьми потерянную,
Долго звенеть ручью,
А ты натянула на уши
Ветхую крышу свою.

Луис Фюрнберг

БОГЕМИЯ

Каплями в вечность
Минутам падать.
Кровью истечь нам
В дни листопада.

Тьма подползает
Смех уничтожить…
Дети играют?
Драконы, быть может?

Но ведь горит костёр
Осени красной?
Нет: На Лауренсиберг
Краски угасли.

Прага 1939

ТРИПТИХ

1.
В деревьях на улице ветра стон,
Тени перед глазами.
Сон – это смерть, а смерть это – сон,
Ночь говорит ветвями.

Глаза сомкни, сердце замкни,
Мёртвых поднять нет мочи!
Сны – это боль, а боль – это сны,
В комнате ночь рокочет.

Всё отступило? Что ж, погрузись
В бездны воспоминанья –
Жизнь – это сон, а сон – это жизнь.
Слишком длилось молчанье!

В деревьях на улице бури стон,
Треск сучьев кленовых.
Сон – это явь, а явь это – сон.
Мертвые, ваше слово!

Тускло мерцает в твоём окне
Свет луны ледяной…
Гнев – это сон, а сон – это гнев!
Мёртвые здесь, с тобой!

2.
Хлеб растет не для нас, не для нас – виноград
Домов у нас тоже нет.
Мы лежим безымянно, за рядом ряд,
Под кровавым покровом лет.

Над нами вечный холод и мрак,
Солнца луч не пробьётся к нам,
Ни слёзы родных, ни голос живых,
Как бы громок он ни был там.

Говорите о будущем и о том,
Что пришлось нам в тот час пережить,
Как скосили нас беспощадным свинцом,
И как нелегко уходить…

Ночь отмстила нам, по рукам и ногам
Перед смертью связав, и вот –
Веревки вокруг наших мертвых рук,
Мы лежим, как забитый скот.

И земля, что ни час, всё сильней на нас
Давит, давит, и вcтать не даёт…
Это ссылка, где нет ни часов, ни лет –
Лишь вчерашнего вечный лёд.

О, как счастлив любой, кто изведав бой,
В борьбе человеком nал.
В перекличке времён встал на место он
И поломанный штык показал!

А нам, кто с пустыми руками встаёт –
Как нам в той перекличке быть?
Нам стоять в тени, когда солнце взойдёт
И мертвых будет будить…

3.
Мягко, словно весенний закат,
Коснулась ночь этих тел.
Тот, кто подобное претерпел –
Навек утешенью брат!

Как много звёзд срывалось вниз
Но хоть бы одна упала однажды
Туда, где души, палимые жаждой,
Из блеска звезды любви напились!

Все раны воспалённые
Сталью гнева раскалены…
Любовь– так ярки в дни весны
Ростки её зелёные…
А сколько раз пропадали!..
Но ветер впустую не унёс
Ни одну из ваших тяжёлых слёз,
Что завтрашний мир созидали…

1946

В ПАРКЕ МОНЗА

1. На родине моей леса пылают
Прощально. Лето словно бы проспало,
И осень утомилась. Легкий трепет
Под пальцами ты ощутишь, коснувшись
Рукою тонкого ствола березы,
Когда заснули буки, и так странно
Дубы, оцепеневшие в улыбке
И гордых крон лишённые, умолкли,
Как будто с ветром спорить надоело.

На родине моей теперь туманы,
С рассветом над Молдау 1 подымаясь,
Пронизанные сотней стройных башен,
Играют запоздалым блеском солнца
И красками на Лауренсиберг.
А краски глубоки. Они мерцают
Как пёстрые фонарики, что осень
Зажгла… И кажется, что теплотой
Они полны. То – теплота прощанья,
Чтобы оно не падало на плечи
Нежданно, как сегодняшний рассвет.

На родине моей теперь фонтаны
Шумят в вечерних сумерках и жадно
Пьют звёздную росу, что с влажных склонов
Срывается серебряным дождём.
На родине моей слетают листья…

2.
… Так думаю я долгие часы
После полудня. Длинная аллея
Ведёт сквозь старый парк. Ей нет конца.
А лето спит на тёмных листьях лавров,
На изгороди тисовой, на желтом
Подсолнухе – оно лениво, лето,
Оно полно особой южной лени,
Оно пресыщено благоуханьем
И густотою красок… Так хозяин
Хороший – не скупится, раздаёт
Свой урожай обеими руками:
Он знает, что опять его амбары
Наполнятся… Союз природы с летом
Причина этой щедрости ленивой.
***************************

А волны клевера звучат – то пчёлы
Качаются на розовых цветах,
Что по лугам рассыпаны, как пятна
Прозрачной акварели. А у стен
В тени разросся папоротник тёмный,
И кладку крошит цепкая лоза,
В кирпич впиваясь кончиками пальцев.
Вода струится, сонно извиваясь
По глинистому ложу. И лягушки,
Болтая, ловят мух и очень злятся,
Когда от стрекозы, порхнувшей низко,
Им достаётся по носу крылом.

3.
Когда бы сбросить с плеч тяжёлый груз,
Который сердце вынести не в силах
Когда б себя пустить на волю ветра,
Избавиться от роковой улыбки,
Той, что упрямо на губах играет,
И слёзы лить… Пусть это будут слёзы,
Но лишь бы не смеяться, потому что
Не камень ты, и потому что горя
Не одолеть, и просто невозможно
Всегда быть образцом для подражанья.
Хоть время требует решений твёрдых,
И образцы нужны, как никогда,
И нас по праву стойкости примером
Избрали…

Но это правда, Боже, сколько сил
У нас берет любая перемена!
И разве мы её не согреваем
Своей улыбкой? Впору стать бы камнем
Бесчувственным! А тут ещё улыбки!
Да, это страшно, избранными быть,
Нести проклятье, и нести с улыбкой,
Когда повсюду трупы громоздятся,
Когда могильщики уже не в силах
Закапывать, когда желёзной хваткой
Сталь раскалённая сдавила грудь,
А уши, для того чтоб не оглохнуть,
Должны глухими быть; когда умы
Неукротимо взбешены, и даже
Те обезумели, кто мог сдержать их!
Нечеловеческие нужно силы,
Чтоб человеком быть в такие дни…

4.
Убийца-ветер прячется в каштанах,
Пугая жалкие сухие листья,
Что кружатся над гравием дорог.
Так это лето тоже обмануло?
Чей голос вдруг его спугнул? То песня
Пустыни леденящей, и оттуда
Уже подходит караван зимы.
Он довершит всё то, что с нашим братом
Не сделали… В чужих садах чужими
Разгуливаем мы. Сады прекрасны,
Но вдруг откуда-то примчится холод
И нас дрожать заставит на чужбине…
Мечтали мы о многом, но остался
Нам – только холод…

От сосен тени падают, и пылью
Покрылись клетки рисовых полей,
И плющ гниет, и птичий крик тревожен,
Нeт, мы себя не подарили Югу,
Хоть южным солнцем мы опалены.
Оставив родину, сюда пришли мы,
Но каждый шаг на родину ведёт.
На родину. Пускай тут с каждой ветки
Свисает виноград – лишь рот открой,
Но мы – мы стебель, вырванный из почвы.
В родной земле остались корни наши,
Мы с каждым днём яснее видим нити,
Которые протянутся мостами
Оттуда к нам… Живые корни-руки
В родную почву вечно тянут нас.

Гюнтер Дайке

БЕГЛОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ

Вот маленький вокзальный ресторан.
И посетителей немного днём.
Жужжанье монотонных пилорам,
Готические горы за окном.

По радио – вполголоса – квартет.
На кухне с громом моют ложки-вилки.
Хозяйка выставляет на буфет
Сигары, сигареты и бутылки…

Жду поезда. Негромкий разговор
За столиком напротив или рядом.
Обычный день в пути. И от него
Так далеки и радость и досада…

Не упрекай за скуку, если можешь,
Поэзию не вечно рысью гнать,
И ресторанчик на вокзале тоже
Имеет право в строчке прозвучать.

РАЗЛУКИ И ВОЗВРАЩЕНИЯ
Цикл стихов из книги «Мечта о счастливом годе»

1.
Прощай, моя недолгая тоска!
Тебя с собой минувший день унёс.
Смотрю на берега. Рожь высока.
Луга однообразны. Сенокос.
И вы, однообразные деревни,
Где ввечеру звенят колокола
Любил я вас… Любовь давно сгорела,
И с дымом в море дальнее ушла.
Прощай, все, что мелькнуло и минуло,
Мгновенное, как трап, что под ногой
Чуть дрогнул… Всё, что душу всколыхнуло –
Прощай! Я проклинаю день былой –
Он на пути моём стоит скалой.

2.
Ещё я странствовал в морях безбрежных.
Зачем? Нам беспокойство нёс покой.
Мы там хотели оправдать надежды,
Но берег звал с неистовой тоской.
Даль пахла солью. Сумерки вставали
От горизонта и до корабля.
Вот руки рулевого на штурвале,
И брызги пены мечутся, пыля…
Опять созвездий блеск, давно забытый:
Bстaёт на горизонте Орион,
Кассиопея смотрит из зенита…
О, ветер! О, полночной песни звон…

3.
Нет, это больше не я,– только мысли мои. А там,
Где-то за ними – юность, и детство где-то.
Блуждающий огонёк, пена, что по волнам:
Черпнёшь ладонью – всё слепо и ничего нету.

В бессилии Бытия вторая жизнь не дана нам.
Иллюзии всё растут, фантазиям не прорваться.
Мы сами себя обманываем, как та обезьяна,
Которой зеркало дали – поиздеваться…

Нет, так жить невозможно: каждый день обречён
Ничего не оставить, кроме тоски вечеров,
Да и вечер не даст ничего – один колокольный звон,
Который сольется с боем ночных часов.

4.
О, этот звон! Оттенки неисчерпаемы!
В нём шорох лесов, урчанье морской волны…
За яркостью восприятия и шрамов не замечаем мы,
И в том, что Бетховен глух, совсем не убеждены.

А где похоронен Моцарт? Мы никогда и не знали!
Слушаем Дон Жуана и, и ясно, в конце концов,
Что в этом упрямстве – места нет для печали,
А только от возмущения каменеет лицо.

Даже когда фортиссимо, рвущееся из органа,
Цену жизни сбивает чуть не до трех грошей,
И герой погибает – это нам вовсе не странно,
И сердцебиенье вызовет разве что у детей!

Снова магия музыки швырнёт нас в руки Вселенной,
Опять на лету подхватит и не отпустит вовек…
То тихим, нежным напевом,
То – тремоло грозным, но бренным –
Нас она вовлекает в свой бесконечный бег.

5.
Ты однажды снова охватишь нас,
Мечта о годе счастливом!
Из тёмных глубин в назначенный час
Поднимешь ярким – до слёз из глаз –
Всех цветов переливом!
Насквозь пронизывает весна,
И лето в венах поёт.
Мы – стебли колосьев, полных зерна.
Корзинка терпким тёрном полна –
Вот он, счастливый год!

Осень опоздала. Хоры дождей
Лишь под занавес пели нам
И туча плыла, и сноп лучей
Пробился к твоим зрачкам.
И уnал мороз, и снега намели,
И прежней дороги нет,
Но квадраты света из окон легли,
И почти заметённый след
Вёл меня к дому…

ПЕРЕВОДЫ С ФРАНЦУЗСКОГО

Шарль Бодлер

МАЯКИ

Рубенс – позднее лето в цветенье ленивом,
Пуховик, где от плоти устала любовь,
И колышется жизнь, словно волны прилива,
Словно марево, в небе лишённом ветров.

Леонардо – глубины зеркальных затмений,
Где улыбками ангелов отражены,
Проявляются лишь недоступные тени
Ледниками и соснами скрытой страны.

Рембрандт – сумрак больницы, наполненной стоном,
Под гигантским распятьем в пространстве ночном,
Где молитвы и слёзы – в тумане зловонном,
Рассечённые зимним и резким лучом.

Микеланджело – страшный простор без предела,
Где повсюду Геракл перемешан с Христом,
Где в закат устремляя тяжёлое тело,
Саван пальцами рвёт исполинский фантом.

Эта ярость боксёра, бесстыдство сатира –
В красоту обративший трущобную ржавь,
Ты – великое сердце средь чванного мира,
Хилый, жёлчный Пюже – горький царь каторжан.

А Ватто – карнавал полумасок влюблённых,
Где в хрустальных подвесках играет шандал,
И сердца, как порхающий рой махаонов,
Загораясь, летят в этот ветреный бал.

Гойя – рожи старух в зазеркальном кошмаре,
Голым девочкам мерит чулки сатана,
Ведьмы в чёрном котле чей-то выкидыш варят,
И соблазном несёт от любого пятна.

Это озеро крови под зеленью елей,
Падших ангелов тайный и мрачный приют,
Это Делакруа, чьи фанфарные трели
Вздохам Вебера смолкнуть в лесу не дают.

Эти все богохульства, проклятья и крики,
Устремленье к восторгам, молитвам, слезам,
Это – эхо в глуши лабиринтов безликих,
А для смертных – божественный, тайный бальзам.

Это – крик часовых от столетья к столетью,
Зов стрелков, затерявшихся в чаще лесной,
Это – голос команды, грохочущий медью,
Это – свет маяков над стеной крепостной!

И воистину, Господи, лучший свидетель,
Что храним мы достоинство смертных людей,
Этот огненный вопль, эти волны столетий
У подножия вечной твердыни Твоей!

Луи Арагон

* * *

В немецкой маленькой пивной…
Ах, Мина-Линда, что с тобой?
Зачем тебе быть не собой.
С такой черёмуховой кожей?
Ведь нежным детским голосам
Нет смысла подражать басам.
Ach, Du, mein lieber Augustin, там
Свистит на улице прохожий.

Софиенштрассе… Ах, постой:
Та комната и шкаф резной,
Диван с накидкой кружевной,
И на плите фырчащий чайник,
В кистях портьеры на окне,
И "Остров мёртвых" на стене,
И пеньюар, навстречу мне
Распахнутый, как бы случайно…

Что нам за радости даны?
Саарбрюкен. Улицы темны.
Дитя проигранной войны,
Ты ничему давно не рада.
Плечом подёрнуть, соблазнять…
И вот выходишь ты опять
Себя на улице продать
Всего за плитку шоколада.

Да мне ль тебя судить? Ну, нет!
О нищем счастье нищий бред.
И если чудеса тех лет
Отыщутся когда-то после –
Их не узнают, не поймут
Но люди так ведь и живут,
А поцелуи их бредут
За ними вслед, как отсвет поздний.

Ну что мне в жизни может дать –
Постели и тела менять?
Себе всё время изменять?
Как будто смена декораций
Откроет новые края!
И словно я – опять не я,
Но будет снова тень моя
В руках похожих раздеваться…

Душе не легче, не трудней,
Миг счастья – мига не длинней.
Что ж делать с этой кучкой дней,
Что делать с этими ночами?
Там, где я жил, где умирал,
Любил… Да нет – квартировал!
Как шум проспектов я стихал,
Как город уходил в молчанье.

Дурацкие года, пока
Мы строим замки из песка,
Любовь мелькает и тоска,
Смешенье мыслей и агоний.
На швайку шило я менял,
Псов от волков не отличал,
И если плохо роль сыграл,
То значит – ничего не понял!

Есть в городе квартал такой,
Между казармой и рекой.
Там расцветали в час ночной
Как цвет люцерны груди Лолы…
Я никого не знал нежней.
В борделе меж цветных огней
Я столько раз ложился с ней
Под заиканья пианолы!

Её волос густой поток
Стекал чуть ни до самых ног…
Любой и каждый, впрочем, мог
Хоть в будни с ней, хоть в воскресенье.
Она всё занята была:
Солдата своего ждала,
Копила деньги и жила
Надеждою на возвращенье.

Полно в Саарбрюкене солдат,
А к ночи – штатские спешат:
Тебе ведь, Лола, каждый рад!
Накрась ресницы – рассветало,
Ещё по рюмке, и пора…
Так глупо кончилась игра:
Однажды, в пять часов утра –
Хмельной драгун… Удар кинжала…

Всё гуще небо и мрачней.
Вот пролетел косяк гусей
Над набережною моей,
(Река – темней пивной бутылки…)
Глазами я их провожал,
Их горький крик меня пронзал,
И показалось – я узнал
В нём Райнера Марию Рильке…

Жак Превер

ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ

Не знаю, зачем так душа захотела
Вернуть хоть память тех давних дней,
Когда нас жизнь так заботливо грела,
Что даже солнце казалось светлей.

Но листья сухие сгребают лопатой,
Да, да, я помню: с осенней земли
Опавшие листья сгребли лопатой,
И память, и все сожаленья сгребли.

А ветер северный их рассеял
В ночном забвенье, в холодной тьме,
Ты слышишь? Я до сих пор жалею
О песне, которую ты пела мне.

Пусть хоть напомнит нам эта песня
Те листья опавшие, те года,
Когда неразлучно жили мы вместе,
И как мы любили друг друга тогда.

Но жизнь любовников разлучает
Понемногу, исподтишка,
А прилив равнодушно стирает
Следы их шагов с песка.

ПО ДРАМАТИЧЕСКИМ ПРАВИЛАМ

— Ученик Гамлет!
— Что? Как? Извините. В чём дело? Что там произошло?
— А вы не могли просто ответить: «Я здесь». Как все.
     Ну да, Вы ещё где-то там, в небе, и чего это Вас занесло?

— Быть или не быть в небе…
— Хватит, Проспрягайте мне глагол «БЫТЬ»
     как все, вот и всё, что требуется от Вас, как все!
— ту би…
— Нет нет, прошу Вас не по-английски, как все!
— Хорошо, месье…
Я был…
Или не был?
Ты был, или не был,
Он был или не был…
Мы были или не были…
— Но ведь Вас-то, именно Вас тут и не было?
— Безусловно, месье, я был или не был,
как вы заметили, не в классе, а в небе,
где я, разумеется, не был,
следовательно, я был там, где не был,
но быть там, где не быть –
в этом, может быть, вопрос вопросов и может быть!

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ СЕМЕЙКА

Луи Первый, Луи Второй, Луи третий. Луи Четвёртый, Луи Пятый, Луи Шестой,
Луи Седьмой, Луи Восьмой, Луи Девятый
Луи Десятый (коего сварливым молва окрестила!),
Луи одиннадцатый, Луи Двенадцатый, Луи Тринадцатый, Луи Четырнадцатый,
Луи Пятнадцатый, Луи шестнадцатый… Луи Восемнадцатый –
И больше никого, хоть шаром покати!
Ну что это за люди, которых не хватило
Даже для того, чтоб досчитать до двадцати!

Жорж Брассенс

ЗАВЕЩАНИЕ

Я словно ива загрущу,
Когда Господь, отмерив дни,
Мне скажет, хлопнув по плечу:
— Так есть ли Я? Пойди взгляни!
Тогда поминки справлю я
По всем на свете – пей до дна! –
Ещё стоит ли та сосна,
Что мне на гроб пойти должна?

Я б на кладбище в этот раз
Кружной дорогой зашагал,
Я просачкую смертный час,
Как раньше в школе сачковал.
Пускай меня ханжа любой
Последним психом назовёт,
Пускай ворчит – я в мир иной
Отправлюсь задницей вперёд!

Но до того, как флиртовать
В аду с фантомами блядей,
Ещё подружку бы обнять,
Ещё залезть под юбку ей,
Ещё раз ей "люблю" шепнуть,
Глаз не сводя с её лица,
И хризантему протянуть:
Что ж, это – роза мертвеца!

Пусть Бог внушит моей жене,
Что я всегда был верный друг,
Чтоб уронить слезу по мне,
Ей не понадобится лук…
И лучше б муж её второй
Был точно роста моего,
Чтобы пиджак потёртый мой
Налез, не лопнув, на него.

Моё вино, мою жену
И трубку я отдать готов,
Но пусть – иначе прокляну! –
Не трогает моих котов!
Хоть был я человек не злой,
Но чуть обидит одного –
Тотчас же грозный призрак мой
Придёт преследовать его!

Вот желтый лист упал во прах,
И завещанье надо спеть.
Пускай напишут на дверях:
"Закрыто. Перерыв на смерть."
Зато уж от больных зубов
Меня избавит смертный сон…
Заройте без надгробных слов
В могиле братской всех времён

KOPEШAM ПРИВЕТ

Нет, это вовсе не был плот
«Медузы» – всё наоборот,
В порту порой и не такой
Услышишь бред.
Посудина других не хуже
Ходила по утиной луже
И называлась «Корешам привет»,
«Корешам привет».

Так «Fluctuat nес mergitur»
Без никаких литератур
Дурному глазу не в обиду –
Не в обиду,нет!
И капитан – совсем не свинья,
И все – портовые друзья –
Друг друга знали тыщу лет –
Корешам привет!

Друзья – не то чтоб шибкий люкс,
Совсем не Кастор и Поллукс,
Пожалуй, даже не содомский
Верхний свет,
Не для Монтеней и других,
Зато уж как дадут в поддых –
Копыта кверху, и привет,
Корешам привет.

Не анrелы, да и шабаш!
Не знали даже «Отче наш»,
Но с ближним связаны –
Канатов крепче нет,
Хоть не святые ни Поль, ни Пьер,
Но верность их не знала мер,
Молитва их и кредо кред –
«Корешам Привет»

А что не так случись едва –
Качала дружба свои права,
Она компасом их была,
Компасом была,
И если кто на мель сканал,
Не С.О.С был их сигнал
– Отсемафорят в белый свет:
«Корешам привет!»

В компашке добрых корешков
Не попадалось чужаков,
А если кто не вернулся на борт,
Уж верно мертв…
И никогда из всех никогда
Не смыкалась над ним вода:
На зло судьбе – пройди хоть сто лет –
Корешам привет!

Я много знал кораблей лихих,
Но лишь единственный иэ них
Вовеки с курса не сходил –
Привычки нет! –
И все ходил других не хуже
По своей утиной луже
И назывался «Корешам привет»,
Корешам привет!

…И МЕДНЫЕ TPYБЫ

Я сторонюсь всего, что шумно и публично,
Живу себе в тени, почти что буколично,
Я славе не хочу платить собой оброк,
На лавровых венках я дрыхну как сурок.
А мне твердят кругом – раз у тебя есть имя,
То ты в большом долгу перед людьми простыми,
Чтоб славу поддержать, мол, выстави на свет
Все потроха свои и каждый свой секрет.

О, трубы
Славы стоустой!
А проку
От вас не густо…

Могу ли я забыть простую осторожность,
Хотя реклама мне охотно даст возможность
Подробно рассказать о том срываньи роз,
При коем так важна экстравагантность поз.
Но если рассказать, какие Пенелопы
Когда и где и как мне подставляли попы,
О, сколько на земле прибавится блядей,
И сколько пуль схвачу я от своих друзей!

Эксгибиционизм претит моей природе,
Болезненно стыдлив я при честном народе:
Известную деталь не видит взор ничей
Помимо баб моих или моих врачей.
Я вовсе не хочу бить в барабаны хером,
Чтоб выбить гонорар досужим хроникерам,
Мне вовсе ни к чему искать скандальных сцен,
Как флаг перед толпой вздымая старый член.

Одна из светских дам ждала меня нередко
В своем особняке на шелковой кушетке,
И – что rpexa таить – принес я от нее
В известных волосах известное зверье.
Но кто мне право дал для шума и рекламы
Так посяrать на честь прекрасной этой дамы,
Чтоб в чей-то микрофон рассказывать о ней:
Сама маркиэа Эн мне напустила вшей!

На небе ложе мне почти уже готово –
Не зря отец Дюваль свое замолвил слово.
Друг другу мы грехи привыкли отпускать –
Ему к лицу «аминь», а мне – «ебёна мать»…
Но разве стану я писать во все газеты,
Что раз его застал я у моей Лизетты.
Под пение псалма – не вру, чтоб я оглох! –
В тонзуре у него она искала блох!

Но с кем же, чёрт возьми, я должен спать отныне,
Чтоб развязать уста бессовестной богине?
Гитару прочь с колен – и стану знаменит,
Любой кинозвездой гитару заменив!
Чтоб возбуждать толпу и журналистов тоже,
Которая из звезд мне одолжить предложит
Свой популярный круп, а может быть, как знать
В придачу две горы, чтоб альпинистом стать?!

Трубили бы вовсю, наверно, трубы славы,
Когда бы я болтал налево и направо,
И бедрами качал, как та мадмуазель,
И тут же удирал стыдливо, как газель…
Но непонятно мне, скажу вам между нами,
Зачем играть в любовь, переменясь ролями?
Тем более – сей грех немного славы даст:
Давно уж не в цене банальный педераст.

Есть тысяча один рецепт и кроме этих
Для тех, кто хочет фи-гурировать в газете,
Я ж для людей пою, а если не хотят –
Все песни я готов заткнуть в гитару взад!
Мне вовсе ни к чему блестящая обуза,
Я песенки пою, почесывая пузо,
И славе не хочу платить собой оброк:
На лавровых венках я дрыхну, как сурок.

О, трубы
Славы стоустой!
А nроку
От вас не густо…

Жак Брель

АМСТЕРДАМ

Вот он – порт Амстердам.
Тут поют моряки
От невнятной тоски
На пути в Амстердам.
Тёмный порт Амстердам,
Там, где спят моряки,
По пустым берегам,
Как без ветра флажки.

Грязный порт Амстердам,
Там, где мрут моряки
Среди пива и драм
От рассветной тоски.
Странный порт Амстердам,
Рай земной морякам –
Из густой духоты
Их родит океан.

Старый порт Амстердам…
О, как жрут моряки!
Пятна по скатертям
От вина и трески.
Только зубы блестят
И удачу грызут –
Звёзды с неба сжуют
И соляркой запьют!
Рыбой пахнет весь мир –
По три порции взять,
И ручищами кружку,
И – рыбы опять…
Только громко поржать,
Да словечко загнуть,
Да вставая, ширинки
Кой-как застегнуть…

Шумный порт Амстердам –
Так танцуют они:
Трутся брюхом о брюхо,
Облапивши дам.
Так танцуют они,
Словно солнца плевки,
Гордо смотрят глаза,
А шаги нелегки,
И прогорклой гармошки
Пронзительный скрип,
Резко вывернув шеи,
К их смеху прилип,
И гармошка хрипит,
И вся эта возня –
До рассвета, до света,
До яркого дня.

Вот ночной Амстердам.
Моряки крепко пьют;
Пьют за всяческих дам
Там, где пьют, там и льют,
И опять и опять
Пьют за каждую блядь,
И за дам и не дам,
И за "дам, да не вам"
Пьют за гаврских,
За гамбургских – где они там!
Пьют за тех, кто даёт
За один золотой,
И сморкаются в небо,
Утираясь луной…
О неверности женской –
Ну что тут сказать!
Всё, над чем я ревел –
Им на это – нассать!
Вот он, порт Амстердааааам…

НИЗИННАЯ СТРАНА

Там Северное море – последним пустырём,
И волны дюн пустынных пусты, как волнолом,
И скалы – тоже волны, обходит их прилив,
Торчат они в отливе, верхушки обнажив,
И без конца туманы – ах, за волной волна,
Восточный ветер, ветер… Послушай, вот она –
Низинная страна моя.

Готические кровли, соборы вместо гор,
И чёрной мачтой в небо втыкается собор,
Где каменные черти раздирают облака,
А нитка дней ведёт, и ненадёжна и тонка,
Дорогою дождей к прощанию с собой.
А ветер, ветер Западный – Послушай этот вой!
Низинная страна моя.

Так низки небеса, что в них канал пропал,
Так низки небеса, что это – униженье,
Так в серых небесах повесился канал,
Так серы небеса, что нужно им прощенье,
Так ветер Северный, изодранный в куски,
Так ветер, ветер Северный – Послушай! – от тоски…
Низинная страна моя.

Италия, спустись-ка по течению Эско,
Когда блондинка Фрида превращается в Марго,
Мы, дети ноября, вернёмся в майский гам,
Придёт июль дрожащий к дымящимся полям,
А ветер – он в колосьях смеётся и зовёт,
А ветер, ветер Южный – послушай, как поёт
Низинная страна моя.

НА ПЛОЩАДИ

Площадь вся погружена
В раскаленный жар камней.
Пляшет девушка одна,
Как плясунья прежних дней.
Город зноем усыплен.
Люди впали в забытьё,
И, клонясь в полдневный сон,
В окна смотрят на неё…

Так возникнет в некий час
В нашем взгляде огонь живой –
В церкви говорят у нас.
будто это – Дух Святой,
Для влюбленных это – любовь
Для земли – теплынь с утра,
Милостыня для бедняков,
А для добрых – свет добра…

Воздух от жары дрожит.
Нет на площади даже пса . . .
Только девушка кружит,
Изгибаясь, как лоза.
И гитары нет у ней,
Даже бубен не звучит:
Будит отзвуки камней
Каблучков дрожащий ритм…

Так возникнет в некий час
В нашем взгляде огонь живой –
В церкви говорят у нас,
Будто это – Дух Святой,
Для влюбленных это – любовь,
Для земли – теплынь с утра,
Милостыня для бедняков,
И для добрых – свет добра…

А на площади – покой.
Только девушка поет.
3то гимн любви живой
Вдаль над крышами плывет
Город зноем усыплен.
Окна все спешат закрыть,
Словно жаждут мертвецов
От живых отгородить…

Возникает в некий час
В нашем сердце яркий свет,
Но спокойнее для нас,
Если света в сердце нет..
Мы спешим глаза закрыть,
Уши заткнуть, чтоб до конца
Не посмел никто будить
Наши старые сердца…

Воет в городе пустом
Пёс на площади пустой,
И, как пес над мертвецом,
Люди воют над судьбой

НЕ ПОМЫШЛЯЙ ЗАБЫТЬ

Не помышляй забыть,
Забыть и то и се,
Не может быть – забыть
Привыкнуть? Да. И все.

Ни плаванья, ни корабли,
Ни волны, что тебя несли
От берегов до берегов,
От моряков до моряков,
Ни маяки, ни кабаки,
Ни эти приступы тоски,
Ни виски горького стакан,
Что заменяет нам экран,
Ни наши мысли, ни дела,
Ни что еще там может быть,
Нам не отбросить, не забыть,
Как верно, что земля кругла…

Не помышляй забыть,
Забыть и то и се,
Не может быть – забыть:
Привыкнуть? Да. И все…

Ни эти «жди», ни эти «да»,
И «никогда» и «навсегда»,
Когда гоняет нас любовь
Из хмеля в хмель, из боли в боль,
Ни ту единственную ночь
В кольце сведенных женских рук,
Ни обещанья новых встреч,
Что размыкают этот круг,
Ни наши мысли, ни дела,
Ни что еще там может быть –
Нам не отбросить, не забыть,
Как верно, что земля кругла…

Не помышляй забыть,
Забыть и то и се,
Не может быть – забыть:
Привыкнуть? Да. И все…

ВАЛЬС В ТЫСЯЧУ ЧЕТВЕРТЕЙ

В самом первом круге вальса
Я один и ты одна,
В самом первом круге вальса
Лишь улыбка мне дана.
А Париж, не зная меры,
В ночь оркестрами трубя,
А Париж, не зная меры,
Что–то шепчет про тебя…

Ах, вальс, ах, этот вальс!
Он так закрутит вас,
Он так закрутит вас –
Что минута, что час…
В разноцветье огней
И в мельканье аллей
Он бросает вас к ней,
Ну, что может быть милей,
Чем вальс, что в двадцать лет
Вам дарит целый свет!
И вы кружите с ней
Все быстрей, все тревожней, всё нежней и тесней…
Вместо трех четвертей –
Можно сто четвертей
Поперек всех аллей,
Перекрестков, огней,
И Париж по весне
Все свежей и ясней
Из–за вальса и юности и огней…
Все быстрей, все тесней –
Вся вселенная в ней!
Это – мне двадцать лет,
И тебе двадцать лет,
Мы на свете одни –
Ничего больше нет!
Так – в мельканье теней
За пределы аллей,
Перекрестков, огней…
Ну, что может быть светлей,
Чем вальс в двадцать лет,
Если вам двадцать лет,
Если нам двадцать лет!
Что там сто четвертей
Вместо трех четвертей!
Трижды тридцать три сотни влюбленных ночей!

Вот второй раз звуки вальса –
Но теперь мы уже вдвоем,
Раскружимся в ритме вальса
И оркестру подпоем,
А Париж, не зная меры,
Флейтой, скрипкой и трубой,
А Париж, не зная меры,
Подпевает нам с тобой:

Ах, вальс, ах, этот вальс!
Он так закрутит вас,
Он так закрутит вас,
Что минута, что час.
В раэноцветье огней
И в мельканье аллей
Он бросает вас к ней,
Ну, что может быть милей,
Чем вальс, что в двадцать лет
Вам дарит целый сеет!
И вы кружите с ней
Все быстрей, все тревожней, все нежней и тесней…
Вместо трех четвертей –
Можно сто четвертей!
Поперек всех аллей,
Перекрестков, огней,
И Париж по весне
Все свежей и ясней
Из-за вальса и юности и огней…
Все быстрей, все тесней –
Вся вселенная в ней!
Это – мне двадцать лет
И тебе – двадцать лет,
Мы на свете одни,
Ничего больше нет!
Так – в мельканье теней,
За пределы аллей,
Перекрестков, огней…
Ну, что может быть светлей,
Чем вальс в двадцать лет,
Если вам двадцать лет,
Если нам двадцать лет!
Что там сто четвертей
Вместо трех четвертей!
Трижды тридцать три сотни влюбленных ночей!

Наконец–то, в третьем вальсе
Мы втроём кружим с тобой,
Потому что в третьем вальсе
С нами третья – наша любовь,
И Париж – не знают меры
Всех оркестров голоса! –
И Париж, не зная меры,
Плещет радость в небеса!

Ах, вальс, ах, этот вальс, …
[И Т. Д. ]

ПЕРЕВОДЫ С УКРАИНСКОГО

Василь Барка

СОБОР

Тихо тает венчик солнца
в тёмных прорезях крестов.
Голубиный голос помнится,
Или пенье соловьёв?
Память скопленных веков.

Грань хрустальной колокольни
Взгляд прикован.
В звонах слышатся слова.
В небо – струны.
Зачарован
Гул органный…
И святых страниц свеченье – словно раны.

Старый книжник у стены.
Сердце – как под ветром колос.
Стебель слуха.
Ясный голос
Хора с вышины.
Память каменных громад.
И голубка прилетела.
Крылья белые…

Матерь Божья взор склоняет
С золотой иконы,
Венчик солнца расцветает
Розой опалённой.

Тихо в мире. Скорбно. Немо.
И пылает стремя злое,
В воротах – полки медвежьи,
А в очах-то – злые пчёлы.
Древний клич тревогу будит,
Клич спасенья.
Это с башни
Колокольным дальним эхом
Слышен зов: «Эммануил!»

Лина Костенко

* * *

Сосновый лес аккорд перебирает,
Рокочет тишина в глухих басах,
А эхо под березами блуждает:
Его забыли с вечера в лесах

Седой гусляр– он снова песнь иную…
Его послушать сходятся века…
И все проходит, но не все минует,
Там, где струится вечная река.

В терновом мире, предрассветно голом
Кладут ветра смычок на тетиву,
Исчезнувших друзей зовет мой голос,
И кто-то отзывается: Ау!
И тишина, А эхо все блуждает
Сквозь дни, мгновенья, души и века…
Сосновый лес аккорд перебирает
Там, где струится вечная река.

* * *

Когда Кобзарь в Пустыне Кос-Арала
Пел в каземате батюшки-царя,
Цепь громко на ногах его бренчала,
Цепь заглушить хотела Кобзаря.
Но песня над землёй пустой и дальней
Кружила в заревах рассветных лент:
Ведь для правдивой песни – звон кандальный
Ещё и лучший аккомпанемент!

* * *

Гроза! Танцуют призраки антенн
На плоских крышах. Ветер их качает.
Людей глотает метрополитен,
Дождинки жадная листва глотает.
Каштан под ветром бьет в глухой тимпан,
Размах тяжелых туч не знает меры.
Вдруг где-нибудь раскроется тюльпан?
Алеет зонтик. Тротуары серы.

* * *

Велосипед ночует на балконе,
Рога уткнул в туманное стекло.
Ретроспективные смеются кони,
Пародией сочтя его седло.
Листы каштана конского смеются,
Ржет старый, пыльный Сагайдачный шлях,
А где-то ручейки от смеха бьются,
Подковы, что потеряны в полях.
Смеется хмель на каменном балконе,
Смеется месяц, лыбясь на весь свет
Да что с того, что ржут-смеются кони!
Коней-то нет! А есть– велосипед…

* * *

Памяти бессмертна панорама
Осень, вечер, улица, гора.
Пламя, искривленное ветрами,
Наклонилось в сторону Днепра.

На рассвете пепел. Ни травины.
(Через час трава рванется в рост!)
Кто-то скажет: "Городок старинный,
А домишки новые… и мост…"
Белый феникс! Голубые выси!
Что за бомба – с дужкой от ведра?
Память. Пламенные кипарисы
Наклонились в сторону Днепра.

* * *

Уведи меня, дорога,
В моё любимое место!
Вот вам точная примета,
Чrоб напрасно не бродили:
Там у заводи днепровской
Босоногие мальчишки
Продают камыш тяжелый
И короны белых лилий.

Лилию возьму я в руки,
Лепестки ее раскрою,
И разгладит ветер странствий
Все морщинки на челе.
Не думайте о разлуке –
Ведь верней всего вернусь я:
Даже у плавучих лилий
Корни, все-таки, в земле…

* * *

Цветут сады. Жуки жужжат над кручей,
И сердце в сердце врезалось стремглав,
А ночь была тяжелой, низкой, жгучей,
Как пенье Сумак и Эдит Пиаф,
А ночь была сиренью, черной розой,
Колдующей над отзвуками гроз…
Цыгане спёрли ночь. Из их повозок
Еще торчал ее глухой гипноз.
А ночь была устaлoй, словно осень.
Светила необычная звезда…
Счастливой ночи бег молниеносен,
Но в сердце след оставит навсегда…

ПЕРЕВОДЫ С ПОДСТРОЧНИКОВ

Гимн из «Ригведы» 2

И того, чего нет, не было, и не было того, что есть,
Ни воздуха, ни вечного неба, ни понятий ТАМ или ЗДЕСЬ.
Было только само движенье, безначально туда и сюда,
Было только тьмы напряженье, и – глубже глубин – вода.

Ни смерти, ни бессмертия не было, как не было ни ночи, ни дня:
Только, не задевавшее неба, единое дыханье огня.
Ибо мрак во мраке таился, в пучине безвидных вод,
И вот из огня явился мир жизни в безднах пустот.

Кто владеет тайной рожденья? Кто в силах, силою слов
Представить нам ход сотворенья сотворивших миры богов,
Что себя же создали сами?
Кто на это найдёт ответ?
Даже Тот, Кто свыше следит за мирами,
Может быть, знает, а может – нет.

Экклезиаст (пролог) 3

Всё – суета и дым пустой,
Суета сует, и дым,
Ну что человеку толку от той
Суеты, и к чему труды?
Поколенье придёт, поколенье уйдёт,
А земля пребудет вовек,
Солнце взойдет и снова зайдёт –
Что пользы тебе, человек?

И солнце к восходу вернётся опять
И ветры, уйдя на Юг,
Повернут на Север, чтобы свершать
Новый и новый круг.
Так возвращается ветер всегда,
На свои же круги, как заря,
И не переполнив морей, вода,
Бесконечно течёт в моря,

И возвращаются реки к истокам
Чтоб снова к морю лететь,
И возвращаются реки к истокам:
Что было, то будет и впредь.
И не насытится виденным зренье,
И услышанным – слух,
Вот постоянное коловращенье
Ветра с юга – на юг.

Всего никому не пересказать,
На всё не найти ответ,
И то что было, то будет опять,
И под солнцем нового нет.

Бывает, о чем-нибудь скажут вдруг:
"Вот это, вроде бы ново".
Но нет! Это время свершило круг
Путями прежних веков. Но –
Не останется память потомкам твоим,
Будет полон их век суетой.
Ибо память о прежнем – суета и дым,
И грядущее – дым пустой.

Н. Бараташвили

МЕРАНИ 4

Скачет гордый конь без дорог и троп, и дрожит земля
Черный ворон мне что-то каркает, взором ночь сверля
Мчись, Мерани, мчись, пусть летят назад кручи горные,
Чтобы встречный вихрь уносил мои думы чёрные.

Рассекай ветра, разрезай волну,
                                              неизбывно твоё стремление,
Торопись, мой конь,
                              облегчи моё сердце полное нетерпения!
Мчись и в дождь и в зной конь крылатый мой
                                 Сквозь грозу меня мчи без жалости,
Не щади меня, знай, что всадник твой
                                                 и не думает об усталости!

Пусть навек отчизну покину я, и родных моих и друзей,
Пусть вовек не дано услышать мне тихий голос любви моей,
Где застигнет ночь, там рассвет найду,
                                                    там и будет страна моя,
Только звёздам, моим попутчикам, тайну сердца доверю я.

Стон души моей, прах любви моей вал морской возьмёт,
Да неистовый и немыслимый твой ночной полёт!
Мчись, Мерани, мчись, пусть летят назад кручи горные,
Чтобы встречный вихрь уносил мои думы чёрные!

Пусть не будет моей могилы в той стране, что я звал родной;
Пусть любимая не уронит слёзы скорби на камень мой,
Черный ворон мне яму выроет в чистом поле в земле чужой,
Разметут мой прах ветры буйные и расплачутся надо мной.

Обречённой души стремление понапрасну не пропадёт –
Ведь тропу, что тобой протоптана, незнакомый собрат найдёт,
Нам вослед он по ней промчится, скорбный путь повторяя мой,
Чтоб скакун бесстрашный пронёс его, и вознёс его над судьбой!

Мчись, мой гордый конь, без дорог и троп , в непроглядной мгле,
Взором ночь сверля, что-то каркает чёрный ворон мне…
Мчись, Мерани, мчись, пусть летят назад кручи горные
Чтобы встречный вихрь уносил мои думы чёрные.

Казис Брадунас 5
(Литва – США)

КРЕСТОВЫЙ ХОЛМ

1.
Зачем оголили Крестовый холм,
Кресты изрубили вы?
Рассветом забрызган холодный холм
На середине Литвы.

Так пусть задубеют ваши сердца,
И руки отсохнут у вас,
И камни встанут у вас на пути,
Как в самый последний час!
Сплетутся реки петлями змей,
И солнце в зените замрёт,
Леса превратятся в снопы огней,
А слёзы людские в лёд.

История вытащит свой топор –
Вот тут и вспомните вы,
Как наступал ваш кирзовый сапог
На крест посреди Литвы!

2.
Сибирской мерзлотой закованы кресты,
В песках пустынь кресты чернеют от загара,
Прибежище крестов – альпийские мосты,
Шотландские холмы и берег Ниагары…

И степь канадская и маленький атолл,
И австралийский буш… Повсюду их немало,
И там, в самой Литве, где онемел костёл,
Крестов литовских речь ещё не отзвучала:

Холсты Чурлёниса мерцают в полутьме,
Созвездие Стрельца играет тетивою,
И солнечная ночь противится зиме,
И жемайтийские кресты над головою.

В любом конце земли мы слышим их слова,
О да, бессилен дух, бессильно сердце тоже, –
Но голосом крестов к нам вопиёт Литва,
И горек слух души, и зол мороз по коже!

3.
Не рубины в короне,
Не брызги вина –
На крестовом Холме
Ты распята, страна.
И давно поделили
Одежду твою,
И в куски изрубили
Надежду твою.
На Крестовом Холме –
Тишина, пустота,
Но листвой покрывается
Пень от креста…

1979

Алексис Раннит 6
(Эстония – США)

КОМПОЗИТОРУ

О, не обрывай эту тему для множества тем,
Пусть лучше застынет мелодия гладким кристаллом,
Сквозная, единая звонкая нота – затем,
Что чистой воды бриллиант не глядится усталым.

Не всё ли равно, что за пламя прожгло эту ночь,
Не всё ли равно, что за пламя зарю поглотило?
Не верь ненадёжным огням, улетающим в ночь,
Верь только холодному блеску ночного светила,
Который, не ведая тени, пронижет алмаз…

ЖИВОПИСЕЦ

Глубже лака малинового
Ржавые полутона.
Только в размытых линиях
Нежность вещей видна.
Багровые сумерки стыли
Отвеку в крови моей,
Мой уголь вечерний пылен,
И мрачен отсвет кистей,
А птицы…
             Причём тут птицы?
Они не поют…

LONGISSIMUS DIES

Этот день,
Похожий на яблоко
Круглый от нежности взгляда.

Круглый
В круговой поруке молчащих деревьев.
И в шелесте слов…

ВИОЛОНЧЕЛИСТ

…И контрабас устал.
И флейты плыли
К тебе последним, еле слышным, свистом.
Всплакнула тускло скрипка,
Так, словно соловей уснул на полуноте.
Но одиноко
Стремилось к небесам крыло виолончели…

ЛЮБОВЬ

Пьём под пальмой надежды
Вино прозрачного солнца,
Две пары губ и одна душа –
Частица того, чего не найти.

И ломаются крылья пальмы
В чёрном зеркале счастья…

НА БЕРЕГАХ ЛЕСБОСА

В сумерках летних стою на песчаной косе над волнами,
Волны устали шуметь: силу теряет Борей.
Тени от дюн и кустов расползаются, тянутся к морю.
Тонет никчёмный закат в оторопелой воде.
И в безвоздушной дали, нарастая как чёрная лава,
Новой печали поток рушит строптивость мою:
Нет ни Сампо 7ни Сафо, лишь ветр-чернокнижник за мысом
Слушает, как я пою вечную песню без слов.

СЕКСТ ПРОПЕРЦИЙ

Жёлтое платье Кинтии.
И сердце моё
Мрачнее, чем жёлтая охра песков.
ROMA – AMOR

Отползают большие и синие
Кем-то вылепленные лунные тени
В россыпь шершавых кристаллов
В серую ночь.
Темные, темные пинии
Смотрят как ты
Рядом со мной семенишь
Смеющимися шажками,
Но не слышат, как нашёптывают пальцы твои
Что-то нежное и бесстыдно-нетерпеливое
Моей ладони.

И вдруг
Огромные капли дождя
Обрываются звоном стеклянных фанфар.

КИПР

Подтверждает и зимний пронзительный шквал,
И художник – стрелок проворный,
И Кипрских скал тёмно-рыжий оскал:
Содержанье – лишь крошки от Формы!

МОРСКАЯ СТИХИЯ

Даль морская, Амфитрида, вновь твой верный раб
Пред тобой на кромке мира жалок, наг и слаб!
Я к тебе тянусь, богиня, и в земной тоске
Округленно дышат губы рыбой на песке.

Ты взмахнула пенной шалью, погнала ко мне
Волн звенящие спирали в белой тишине.
Белым кружевом хлестнула, властно позвала,
Повязала, затянула, вознесла, спасла…
Вознесенье ли, паденье – о, не всё ль равно,
То ли облачко коснётся, то ли злое дно?
Ускользнёт из-под ладони словно грудь, волна,
Расцветёт, как жёлтый трольюс 8, над тобой луна,
И лучей тугие струны вертикально в ряд
Под смычками белых гребней глухо зазвенят.

Кто настроил эту скрипку, выбрал цвет струны,
Рассчитал орнамент пены, кривизну волны?
Кто нашел живые ноты, создал верность мер,
Претворяя Хаос в Космос музыкою сфер?
Кто, когда расчислил пульсы звездных маяков,
Взлёты чаек, шорох ветра, шёпоты песков?

Да, в начале было Слово… Или, прежде слов,
РИТМ – предвечная основа смыслов и миров?

Под лучами лунных ритмов над водой горит
Косный, мёртвый камень-хаос, чёрный диорит.
Ритм волны меняет форму неподвижных скал,
И растёт из водной пыли в семь цветов кристалл.

Совершенство зыбких линий, море, – твой урок!
Ритм – предвечная Основа. Слово. Нота. Рок.


Примечания

1. Молдау – немецкое название Влтавы. Л. Фюрнберг родился и жил в Праге до начала Второй мировой войны.

2. С научного подстрочника Т. Елизаренковой.

3. Пролог книги "Экклезиаст" (3-й век до Р.Х) написан в подлиннике стихами, а всё дальнейшее – прозой. Перевод сделан с русского издания Библии 1973 г. (Брюссель).

4. Подстрочник и редактура Константина Гамсахурдиа.

5. Подстрочник Г. Гаутиса.

6. Подстрочник и редактура автора.

7. Сампо – мельница счастья из «Калевалы».

8. Трольюс (купальница) национальный эстонский цветок.



Page created by Vadim Kaplunovsky.
Last change 11/II/2005.