ВАСИЛИЙ БЕТАКИ

ПОСЛЕ НАШЕЙ ЭРЫ

…кроме пейзажей да женщин
ничего не бывает в стихах,
ничего в стихах не бывает…

«У низкого моря…»

I. ВИТРАЖИ

Сен–Шапель (Sainte Chapelle)1

Витражи, витражи, витражи –
Пестрый хаос людей и вещей –
Дай увидеть прозрачную жизнь
Сквозь безумие алых плащей.

Закружи, закружи, закружи
В голубом и зеленом огне,
Отличить бы искусство от лжи
На прозрачной неверной стене.

Расскажи, расскажи, расскажи –
Как прошел он, тот сумрачный год,
Как сбылось, что остался он жив
И окончил крестовый поход?

Удержи, удержи, удержи
Скакуна своего на краю,
Отчего до сих пор он дрожит,
Как тогда, в той пустыне, в бою?

В хаотическом беге огней,
Пестрых солнечных бликов ножи –
И неверья и веры сильней
Витражи, витражи, витражи…

СОБОР

…Творение безымянное и коллективное…
Лишь готическое искусство в своём
аскетизме по-настоящему пессимистично.

Томас Манн, «Волшебная гора».

… И с неба падает вода
В готические города
На трехэтажные фасады
С крестами балок меж камней,
И шесть веков скрипят с надсады
Под грузом крыш, страстей и дней;

Смывают шорохи дождей
Забытый цокот лошадей,
И улица узка…
Но, небо разодрав, над ней
Ввинтились шпили в облака –

Взлетать, взлетать, и не взлететь…
И каждый ярус – поколенье.
И не дожить до завершенья,
Не дотесать, не допотеть…

Одним сутулым аркбутанам
Глядеть на плиты площадей
Легко…
За сумраком дверей
У стен с крутящимся туманом,
Среди стволов колонных рощ
Струятся трубы над органом –
Блеск вертикален, словно дождь.

И взлётом желтых капель дышат
В тумане свечи, и хорал
Все глуше, всё плавней, все тише,
Как будто музыкант устал.

Сам Бог устал за те века
Чертёж держать над облаками
И терпеливо ждать, пока
Вручную окрыляют камень,
И с неба падает вода
В безвозрастные города.

А Бог устал…

CŒUR DE LION2

(сирвента)

На узком флаге огненного цвета
С квадратной башни скачут в облака
Оранжевые львы Плантагенета,
Почуяв самое начало лета,
И желтый дрок, и Средние века.

И трубадура крепкая рука
Терзает лютню – хоть, пожалуй, это
Совсем не королевская примета –
А в небе, легком от дневного света,
Видна луна бледнее молока…

И по Востоку смертная тоска
Со струн стекает, как плюмаж с берета,
На бархат королевского колета,
На кружево упавшего платка…

Ох, не пускайте в короли поэта,
Затем, что слишком звонкая строка
Опасней, чем внезапная комета.
Уж лучше – с бубенцами дурака,
Который не поскачет на край света,
Не отличит сирвенту от сонета,
В бой не полезет из–за пустяка…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оранжевые львы Плантагенета
Рыча, вздымают тощие бока…

Gisors3

ЧАСЫ

(Мюнхен, 1480 г.)4

Над часами башни
                          гномы танец начали,
Вкрадчивы и медленны их шаги…
Вот как стражи времени
                          время растрачивают,
И вокруг красавицы вьют круги!

Фаты хлыщеватые – похоть, гармония,
Фески да тюрбаны (а шаги – всё длинней),
Праздничный гротеск, пантомима иронии –
Гномы-басурманы прекраснее людей…

Как тут не мешают они проповеднику?
И ведь вылезают каждый божий час!
Как не превращают в ярмарку обедню?
Как тут прихожане не пускаются в пляс?

А в Везлé5 на капителях – черти с мужиками,
И свиные хари – добрым людям на страх,
В Нотр-Дам химеры – матерящийся камень…
Славное кощунство есть в готических церквах!

1 ЯНВАРЯ 1999 Г.

К скульптуре Ресипона.

Предпоследний в дурацком столетье уже начинается год.
И на крыше Большого Дворца6, как кривую зеленую птицу,
Над скруглённым углом
                                       и над серой рекой,
                                                                 изготовясь на взлёт,
Взбеленил на дыбы Аполлон эту бронзовую колесницу.
Раззолоченный купол среди фонарей Аполлону не снится:
Над парижскими острыми кровлями он начинает полёт,
И прожектор за ним
                                 белый след в направлении Аустерлица7
Прорывает тоннелем сквозь ночь,
                                       как огромный взбесившийся крот.
Аквилон над мостом Александра январские листья несёт,
И вдогонку за ними какие-то узкие, талые лица
Мимо бледных тройных фонарей пробегают, боясь опалиться,
А за ними, как шлейф, над водой лезет запах гниющих болот.
Так, сквозь строй фонарей, этот мост к бонапартову гробу ведёт,
И на тучи отброшена тенью кривая зелёная птица…
Может солнцу удастся хоть утром
                                 сюда сквозь туманы пробиться,
Чтоб четыре коня не казались орлом,
                                                           что столетья клюёт…

Сентябрь, 2001 г.

НА МЕСТЕ НОТР–ДАМ…

«Здесь римский полководец Юлиан был провозглашен императором. Позднее его прозвали Отступником, за то, что он отказался от христианства, уже основательно тогда утвердившегося в Риме, и на период своего правления вернул Империи всех античных богов».
«Хроники Парижа».

Солдатская латынь бродяги Юлиана
Звучала тут, где чуть не тыщу лет спустя
Вознесся каменный готический костяк
Во славу Одного небесного тирана.
А Юлиан вернул богов и пренебрёг
Единым Господом – хоть был он император:
Ведь чтоб вернуть Олимп стать надо демократом,
Тоталитарный дух и есть единый Бог!

Как возвратить тот мир, где не сочтешь дриад? –
У каждой признаки и право божества –
Но козлоногий Пан не лезет править морем,

И пьяный Дионис не посещает ад,
Зато – божественны хоть ветер, хоть трава,
Не верящие в бред о монопольном вздоре…

2000 г.

* * *

…Только латынь колокольного голоса.
День, кончаясь, прячется от всего,
Один на один остаёшься с городом
Лицом к лицу –
Никого.

Так послезакатная, так пустая
Наползает сумрачность, так
Отблески от стёкол отлетают, тают,
Льются в наползающий мрак.

Полночь.
Полно же удивляться, приятель,
Если в уличном, многолюдном,
Затуманился ты, завертелся некстати
В смеси фонарного света с лунным.

Льётся латынь колокольного голоса,
Литой литании холодная бронза:
Голодно голый
Колотится колокол –
Полно:
Поздно.
Крыши и деревья голые, сонные
Им, наверное, всё равно,
То, что в колокольнях накопились звоны,
А звонить то некому давным-давно…

2001 г.

ЭЛЬСИНОР

Под эспланадой, где призрак разгуливал,
Ловят на удочки камбалу.
Пахнет сосной и тмином на улицах
Датского берега тут на углу
Швеции с Данией.

Лебеди в море
Качаются, молчаливые, скромные,
Клювы пачкают (думают, что моют),
Их гоняют дизели разных паромов,
Дым солярки ложится на скалы тёмные…

Балтика справа, а Северное – в другую сторону:
Вода остается водой, и землей – земля,
И Офелия занята, как всегда, вздором:
Бредёт за травками в перепаханные поля…

КОКТЕБЕЛЬ

Тут незачем мерить пространство
От солнца до желтой глины,
Отсюда в странствие странствий
Уходят сухие долины,

Холмы без следа растений,
Роняя кофейные тени,
Единственный цвет хранят:
Обёрточная бумага –
Измятый склон Карадага.
Здесь – три, ну, четыре шага –
До ближнего спуска в ад.
Всё гуще кофейные тени…

А Данте считал, что в Сиене!8

* * *

И остались лишь ямы да дым
Там, где знали меня молодым
Те, которых когда–то я знал
Молодыми…
Но вьется канал…
Вот деревья с тяжелой корой,
Львы в зубах держат мостик сырой,
Клены рыжие застят окно…
Это место…
Да нет, не оно!
Где ж найти от бесследного след?

Дождь осиновых мелких монет…

Что же дам я забытым садам,
Жухлых, скрюченных листьев стадам?
Сколько лет после тех двадцати
В ту же воду успел я войти!
И обидно, что мир – как вода –
Ни на миг не оставит следа.
Где ж найти от бесследного след
Среди мостиков, листьев и лет?..

Разве только те самые львы,
Шевельнувшись от криков совы…
Разве только те самые львы
Объяснят, не подняв головы,
Что читающий лев на столбе –
С книгой бронзовой лев на столбе –
Только он, этот лев на столбе,
Снизойдет к моей медной судьбе…9

СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ В ПУТИ
МЕЖДУ ФЛОРЕНЦИЕЙ И ПИЗОЙ10
(Из Байрона)

Дни юности нашей - вот дни нашей славы,
И славой иной не дразните меня вы:
Все лавры истории древней и новой
Не стоят листочка плюща молодого!

Гирлянды из лавров на старческом теле -
Блеск майской росы на сухом иммортеле.
Когда голова серебрится седая -
На что мне венки твои, слава пустая?

Нет, слава, клянусь, что я не был ни разу
Тебе благодарен за громкую фразу!
Лишь в милых очах я прочёл, что с тобою
Их светлой любви я действительно стою!

В лучах этих глаз вижу твой ореол я -
Тебя в них искал я, тебя в них нашёл я,
И как бы твой свет ни сиял величаво,
Я знаю: не в славе - в любви моя слава!

СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПО ПУТИ
ИЗ ПИЗЫ ВО ФЛОРЕНЦИЮ

Георгию Бену

Все лавры истории древней и новой
Не стоят листочка плюща молодого.
Байрон, «Стансы, написанные в пути между Флоренцией и Пизой»

Вдоль берега катится вечер
Дорожкой в слепых камышах,
Вон Байрон мне едет навстречу,
И стансы в колесах шуршат.

Карета разъедется с фордом,
И слуха коснутся слегка
Две строчки печального лорда,
Но так – вроде взмаха платка…

Он едет к морскому закату,
А я к тем полночным холмам,
Но он-то вернется когда-то
К своим меловым берегам!

Мир, в общем, устроен нестрашно:
Все правильно станет опять.
Вот разве Пизанскую башню
Обратно никак не поднять.

Но башня и Байрон, и море
Остались давно за спиной,
Холмы флорентийские вскоре
Взойдут в темноте предо мной,

Картины созвездий ковровых
Погаснут одна за другой,
И лень флорентийская снова
Нависнет над каждой строкой,

И станет сонет непригоден
Для века верлибра и тьмы,
И строки "Еврейских мелодий"
Вернутся обратно в псалмы,

И реки к истоку от устья
Вернутся (с водицей морской!),
А новые "Стансы к Августе"
Вернутся к Августе другой,

Вернется Вергилий в нестрашный,
Сценический, дантовский ад;
И только Пизанская башня
Все падает, падает, пад…

* * *

Урбино пахнет резедой. Точней –
Урбино пахнет теплой женской ночью,
Точней – Урбино пахнет резедой…
Но это, видимо, одно и то же:
При лунном свете голубеет кожа
У женщины…

Ночь.
Городок пустой.
Столбы его холодного собора,
Нависшие над пряной резедой,
Его порталы – острой темнотой
Не в силах помешать ночному пиру
Голубизны.

Меж камнем и душой
Спор в пользу резеды легко решится:
Тяжелый купол лунности страшится,
Последний свет всегда за резедой,
Прозрачный запах кожи голубой
Не оттеняет – оттесняет прочие…

Урбино пахнет очень женской ночью
И – тёплой синью.
То есть – резедой…

КАНЦОНЕТТА

Ямщик лихой, седое время
Везёт, не слезет с облучка…

А. Пушкин, «Телега жизни».

Огни за стёклами вагона
Как спички чиркают в окно,
Мелькнёт бездонной ночи дно,
Как закопчённая икона.
А мне, пожалуй, всё равно:
В квадрате, где черным-черно,
Мне предъявите хоть дракона –
Георгию определённо
Завидовать не стану, но
Мне жить мешает лишь одно:
Стук рельс в начале перегона.
Потом становится темно,
И вроде – тихо, вроде – сонно…
Огни за стёклами вагона,
Года за стёклами вагона,
Как спички чиркают в окно.
Из них слагается канцона
О том, что у меня вино
Стоит на столике вагона,
И где–то там, нескоро – дно…

Так будет же повторено:
«Года за стёклами вагона
Как спички чиркают в окно»…

Поезд Париж – Базель, 2001 г.

АЛЬПИЙСКИЕ ВАРИАЦИИ НА КАВКАЗСКУЮ ТЕМУ

1.
У савойской кривой реки
Мутный голос Куры.
Пахнут каменным дворики
От тифлисской жары.

Базилик спорит с мятою,
С беленою – полынь,
Козьим сыром пропахшая
Над базаром стена,
На вершинах распятые,
Мачты врезаны в синь,
И кругом горы – чашею,
И тропа не видна:

То вершины, то ямы,
Сколько гор, сколько лет…
Так – мозаики в храмах
Цвет сменяют на цвет,
Так – витражи в закате
Изменяют цвета,
И на светлые платья
Тень вина пролита.

2.
А в Тифлисе в подвале
Как звучало по гру…?
Что за скрипки взвывали
Наверху, на ветру?
На Мтацминду вплывали
Ожерелья огней.
Лето.
Ночь.
А была ли?
Я не помню о ней…

Я не помню о Грузии
У савойских озёр:
Судьбы общие сузили,
Как в ущелье – обзор,
И давно не узнать их –
Сколько гор, сколько лет!
А витражи в закате
Все меняют свой цвет…

3.
Вот и смешаны краски
Под нависшей горой.
И совсем не кавказский
Гром. И не над Курой…

Разве душу что сузило,
Судьбы сделало злей,
Что чужой стала Грузия,
А Савойя – своей?

Чьи же в отсвете облака
Проступают черты?
Так менявшая облики,
Лишь теперь это – ты?

Та же самая женщина,
В ту же самую синь…
На Мтацминде обещана,
А сбылась лишь в Анси11,
Где витражи в закате
Чуть меняют цвета –
И на светлые платья
Тень вина пролита…

II. ЭХО

* * *

Время – лишь одна из форм
виденья мира (как из окна вагона).

Д. Лихачёв

Я сжигал корабли не затем, чтоб никто не вернулся,
Я сжигал корабли потому, что прошедшего нет.
Я сжигал корабли, оттого, что назойливое веленье пульса
Подгоняло пройти через новый (опять!) континент.

Ну а вдаль заглянуть?
                              Но тени скал, серые и отвесные,
Закрывали тропу,
             по которой я к новому морю шёл налегке,
И казалось – изменяются даже рисунки созвездий,
А не только
                    расположение их на небесной доске.

Не цвета и не линии – всё-таки что-то осыпалось листьями,
Искрами, летевшими не из костра – а в костёр.
Да, осыпалось ближнее, а далёкое – стало близким,
Потому что обычные расстояния превращались в простор.

А у этих понятий противоположно значенье,
Почти так же, как между словами «Да» и «Нет»,
Так же, как только в крайних точках замирают качели,
И для них начинается обратный отсчёт лет…

* * *

«…Есть время искать и время терять,
время собирать и время рассеивать…»

Экклезиаст

… И сам изменяешься лишь от того,
Что видел, что слышал, вдыхал…
Кожей помня
Лес, море, свою и чужую постель,
Уют площадей и размашистость комнат,
Дороги, собак, новогоднюю ель,
Лиловый прибой бугенвилий,
                                              и белый –
Жасминов…
                  Так вот – география тела:
(Брось карту – на ней лишь глубины да мель) –
Вот тут на ладони наверно, Брюссель,
А это – Флоренция въелась в колено,
Затылок печёт? – что ж, как видно Палермо,
В хребте холодок – Царскосельский лицей,
Венеция плещет в глазах, не смолкает,
И солнце идет петербургским ночам,
Витражные розы Париж распускает,
А Рим предъявляет начало начал …
. . . . . . . . . . . . . . .
Теперь, улыбнувшись и дням и годам,
Раздай по молекуле всем городам,
Всем креслам, где сел хоть на миг,
                                              всем садам,
Зверям или женщинам –
                                 Так, чтоб остаться
Во всём,
             чего жизнью случалось касаться…

2001 г.

* * *

Туман на крышах, туман в ушах,
                          затылку – как на подушке.
И деревья, и дыханье он мнёт не спеша;
                    очки, ветровые стёкла –
                                       тоже его игрушки…
Капли тумана – слёзы ветвей не иначе…
Но деревья ведь долго живут –
                          так что ж они плачут?

И почему тогда не плачут собаки?

ЗАМЕТКИ К БИОГРАФИИ АБРАМА ТЕРЦА

«Все биографии – враньё чужих столетий» –
С Гомера повелось такое,
                                       «а затем» –
Хайям, Вийон, Шекспир…
                                       Их не было на свете?
Тогда уж Терца, точно, не было совсем!
А кто же был?
                    Да Пхенц12, и – запер дверь…

… Гуляй в подшитых валенках теперь,
А рядом – Пушкин с тросточкой и в шляпе13
(Или в цилиндре? Разницы тут нет!).
«В запасе вечность», как сказал поэт…
(Ну, тот, что паспортину держит в лапе).

Един в трех лицах – Пхенц, Абрам, Андрей,
«Спокойной ночи» буркнув из дверей14,
Опять за старенький компьютер сел
Опять наверно, чем-то новым занят…
Но как теперь узнать! Пхенц улетел…

И что ещё он т а м нахулиганит?

1997 г.

* * *

Вольно ж так долго побеждать,
Что белый конь успел подохнуть,
Седок – ослепнуть и оглохнуть,
Кому на ком теперь въезжать?
Да и куда?..

7 ноября 1999 г.

III. ROMA – AMOR 15

«Кто сумел разглядеть Италию, и прежде всего Рим, тот никогда более не почувствует себя несчастливым!» писал Гёте, кажется в «Поэзии и правде». Мне захотелось собрать вместе стихи разных лет – все, которые связаны в какой-то мере с Римом. Только не надо искать ни порядка, ни хронологии. Между самыми ранними и последними – расстояние лет в двадцать пять… Но что такое четверть века перед Вечным городом?

ТЕРМЫ КАРАКАЛЛЫ

На белые с чёрным мозаики белые с черным чайки
Усаживаются важно, и на мгновенье влажно
Становится на полу…

Чайки не улетают – чайки на месте тают:
На черном мраморе белые контуры
На века остаются в углу…

А слуги пучками кидают в тяжелые ванны лаванду,
Спорит голый философ с полуголым другим, –
А потом

Оба идут в таверну надраться, никак не подозревая,
Что элегический дистих Горация, рифму приобретая,
Станет русским стихом…

Вот и ушли они, важные… Им завесы подняв, мальчишки
Получили монетки влажные, и – прямиком на базар,

А я сюда эту рифму принесу в записной книжке
И прилажу, как только все они
Прекратят мне мозолить глаза,

И укреплю,
Тут, где на белые с чёрным мозаики белые с черным чайки,
Как обычно, садятся важно, и на мгновенье – влажно
Становится на полу…

Рим, 1999

МЕЛЬКАНИЕ ЗА ОКНОМ

Этрусков облезлая охра,
Покрытая нынешней пылью…
И вылепленные дома
Вломились на склоне холма
В бурьян – но ничто не заглохло.
Вьюнков бело-синяя тьма…
И это – Романья-Эмилья.

А может – Эмилья-Романья?
Торчат тополиные свечки,
Да мелкие, мутные речки
Устало урчат по каменьям.

И как непохоже на это
Глядится Италия Блока,
В которой и Рима-то нету…
Нет: лучше в не слепленных строках,
В не бывшем, наверное, веке,
Увидеть этрусков следы
Там, около Чивитавеккии,
Где пальмы, да в охре пруды…

Шуршит вулканический пляж.
Стен серых облуплена глина,
И роются пёстрые куры,
Как будто написан с натуры,
В манере совсем не старинной
Печальный, не южный пейзаж…

В туннели, туннели, туннели
Все время вбегает вагон,
Туннели давно надоели…
А охра темнее, светлее,
Желтее, краснее сквозь сон…

Писать невозможно в вагоне…
И в зелени охра потонет,
И в море поля убегают,
А пинии слазят с горы,
Светлеют в закате и тают
От дымки морской, от жары…
Руины какие-то мимо…

И это – дорога до Рима?

* * *

Аппиева дорога,
Лàвровая зима,
Аппиева дорога –
Римская Колыма.

Пореем да жареным салом
Несет на третьей версте.
У крестов конца не хватало –
Распинали на букве "Т".

От устриц и лимонов
Отбросы закат золотит?
Нет, медные легионы
Отдыхают на камне плит.

Рим загорается сзади,
И ясно, что Страшный Суд –
В траттории «Quo vadis?»16
Где макароны жрут…

КОЛИЗЕЙ

(Из Эдгара По)

О, символ Рима! Гордое наследство,
Оставленное времени и мне
Столетиями пышных властолюбцев!
О, наконец–то, наконец я здесь!
Усталый странник, жаждавший припасть
К истоку мудрости веков минувших,
Смиренно я колени преклоняю
Среди твоих камней, и жадно пью
Твой мрак, твоё величие и славу.

Громада. Тень веков. Глухая память.
Безмолвие. Опустошенье. Ночь.
Я вижу эту мощь, перед которой
Всё отступает – волшебство халдеев,
Добытое у неподвижных звёзд,
И то, чему учил Царь Иудейский,
Спустившись ночью в Гефсиманский сад.

Где падали герои – там теперь
Подрубленные временем колонны,

Где золотой орел сверкал кичливо –
Кружит в ночном дозоре нетопырь,
Где ветер трогал волосы матрон –
Теперь шумят кусты чертополоха,
Где, развалясь на троне золотом,
Сидел монарх – теперь по серым плитам
В больном и молчаливом лунном свете
Лишь ящерица быстрая скользит,
Как призрак в ложе мраморной скрываясь…

Так эти стены, выветренный цоколь,
Заросшие глухим плющом аркады,
И эти почерневшие колонны,
Искрошенные фризы – эти камни
Седые камни, – это всё, что Время,
Грызя обломки громкой, грозной славы
Оставило судьбе и мне? А больше
И не осталось ничего?
– ОСТАЛОСЬ!
ОСТАЛОСЬ! – эхо близкое гудит.
Несётся вещий голос, гулкий голос
Из глубины руины к посвящённым.
(Так стон Мемнона достигает солнца.)
«Мы властвуем над сердцем и умом
Властителей и гениев Земли!
Мы – не бессильные слепые камни –
Осталась наша власть, осталась слава,
Осталась долгая молва в веках,
Осталось удивленье поколений,
Остались тайны в толще стен безмолвных,
Остались громкие воспоминанья,
Нас облачившие волшебной тогой,
Которая великолепней славы!»

* * *

Ф. Ярошевскому

Замок Ангела стал музеем.
Первый век и двадцатый квиты:
Стали кошками львы Колизея,
Итальянцами стали квириты.
Итальянцы бастуют лихо,
Кошкам носят еду старушки,
По музеям ржавеют тихо
Гладиаторские игрушки.
Все руины пристойно прибраны,
Все на месте – и пицца, и пьяцца…
Но когда засыпают римляне,
Львы по крышам уходят шляться.

ТИВОЛИ

(обратная глосса)

В руинах виллы Адриана,
В глуши некошеной травы,
Хранят извилистые львы
Остатки плоского фонтана.
Волна холодного тумана
Сползает с тихих крыл совы
В руинах виллы Адриана.

Сползает с тихих крыл совы
Кривого месяца огарок
На кирпичи подпружных арок
И тьмой замазывает швы.
Вот – оживут зубцы и рвы!
Туман, невлажен и неярок,
Сползает с тихих крыл совы.

Волна холодного тумана –
Дыханье варварских богов –
С гиперборейских берегов
Катилась медленно и пьяно.
Вот расплясалась обезьяна
На трупах мраморных врагов –
Волна холодного тумана.

Остатки плоского фонтана –
Подобие сковороды.
Тысячелетья нет воды
На бронзе чёрного чекана.
В сухом свечении Урана
Не ждут ни счастья, ни беды
Остатки плоского фонтана.

Хранят извилистые львы
Тугие афоризмы Рима:
Что всё на свете повторимо,
И то, что рыба – с головы,
И то, что истина незрима…
Но мусор высохшей листвы
Хранят извилистые львы.

В глуши некошеной травы
Лежат латинских слов обломки,
И спотыкаются потомки,
Но не теряют головы
У них мозги не слишком ёмки,
Они с античностью – «на вы»
В глуши некошеной травы.

В руинах виллы Адриана
Сползает с тихих крыл совы
Волна холодного тумана.
Остатки плоского фонтана
Хранят извилистые львы
В глуши некошеной травы
В руинах виллы Адриана.

ИЮНЬ

…Ну чем излечиться,
Если на асфальте у соборов старых
Извели тебя, утопили
В солнечных многоцветных пожарах?

Сильвия Плат.

В белом фонтане вода стеной.
Длинная пьяцца Навона.
Жарко? Так прислонись спиной,
Охладит любая колонна,
Даже если ей только триста лет,
Опыт с жарой бороться
У нее есть, а у тебя – нет,
И ещё – как вода из колодца –
Воздух из тяжких церковных дверей
Прохладою по ногам…
Не знаю, спускался ли Пётр
с этих вытертых ступеней,
Но Микель–Анджело – там!

Поставь, если хочешь свечку. Возьми.
А лучше –
стань частью от
Улиц, где смешаны боги с людьми,
И с этим светом – тот.
Ищешь ты Бога, или богов –
Этот слоёный пирог
Из семи холмов с начинкой веков
И тебе кусок приберёг:

Вдоль парапета платаны толпятся
Над желтой водой реки.
Мимо таверн, церквей, палаццо –
Весёлые каблучки.
Женский смех на руинах миров
Воистину неистребим,
Вечен Amor – А наоборот
Читается Roma – Рим.
Но это известно, само собой,
Зачитано аж до дыр –
По–русски есть перевертыш другой:
Рим – Мир.

И вот – со всех семи холмов
Катится ночь. И вот –
Неизвестно кто, зачем, у кого
Подсохшие лавры крадёт –
И смешиваются
Стен квадраты
С колоннами,
И спешиваются
Императоры,
А пешие статуи
Становятся конными.
Над ними фонарный белый шар,
И если взглянуть построже –
Неважно, форум или базар –
Почти что одно и то же!


Во все глазницы глядит на Рим,
Вокруг себя Колизей:
Вдруг снова сведут с Палатина над ним
Больших полосатых зверей?
И цезарь в ложу изволит войти
В лавровом венке?
Да нет –
Тут полосаты только коты
А лавром пахнет обед…

ПОМПЕЯ

Шуршанье ящерок по солнечным камням,
И плющ, как плащ,
под сонным ветром чуть упрям.
В осколках солнца мозаичные полы,
В пилястрах розовых зеленовата тень,
И через трещины классических затей
Шалфей пробился и лаванда и полынь.

Сметает ветер листья с мраморных собак,
Раздует каменные складки белых тог,
Какой-то надцатый, а всё же римский бог
Вдруг подойдет и спросит,
что мне здесь не так.
На фресках люди все чужие… Только тут
И с ними можно пообщаться тишиной,
Хотя они, всего вернее, не поймут,
Что не Империя за белою стеной –
Живые травы между мраморных лачуг,
Полусухой чертополох у входа в храм…

И только море не меняется ничуть,
И виноградники лопочут по утрам
Как при Антонии…

ЭХО РИМА

Ритм Рима – медлительное уподобление ритму
наших шагов, поднимающихся на Авентино,
но видна оттуда – только рельефная карта Рима.

Лохматые пальмы как меридианы вертикальны.
Рыжее – грозит с перегруженных ветвей апельсина.
А на черную широкополую шляпу старого падре

Падают лепестки, лепестки улыбнувшегося олеандра
Ветер приносит, как запахи, ощущение ренессанса.
Город отсюда – писаный задник классического театра.

Внизу этажи, этажи жёлтой и рыжей охры.
Глохнут за ними, за Тибром, в Трастевере на берегу
голоса посуды в тавернах, глохнет трамвайный грохот,

Глохнет шуршанье машин и колокольный гул…


Имя Тибра – в Риме. Эхо его – Тивериада
(Галилейское море? Озеро Генисарéт? Кинéрет?).
Маленький русский монастырь или пустынь. А рядом –

камни, сухие серые травы, да ослик серый.
Слабых медлительных волн незаметны ритмы,
камни, на берегу плеща, бормочут молитвы,

И так нереальны, так далеки от Рима
Нервные ритмы
Мечущихся над кустами у монастыря колибри…


Имя Равенны – к имени Рима парное:
какие бы тут Теодорихи в Тёмных веках ни гостили –
второй это город на всё государство папское.

А вот базилика Apollinare Nuovo – тень Византии.
Мозаики: «овцы», «дары волхвов», «поцелуй Иуды»…
Полная тишь. Абсолютная. Смена стилей.

Почти азиатских колонн многоярусные груды.
Но в крипте – бассейн. Живые в храме плавают рыбы!
Памятью о ловцах человеческих душ, наверно.

Вот оно раскатившееся, бескрайное эхо Рима:
И колибри над Тивериадой и рыбы в Равенне.

NOVENTIMI ROMANI17

Какой ты маленький, великий Рим –
Строка гекзаметра – и та длиннее,
Когда она сползает, буквы грея,
С Янникула. Постой, поговорим
Про Circo Massimo, и про Энея,
И как весталку увести в аллею,
Про то, что наслоения веков
Нас, любопытных, всё-таки жалея,
Оставили куски черновиков…

И можно, Форум обойдя с боков,
За два часа пешком пройти вдоль Тибра!
Мосты… Трава… Феллиньевские титры
Прикрыли трещины особняков…
Опять подвальчик. Что ж, скамейку вытри,
И выпем–ка за выпитые литры,
За то что вот, пощажены судьбой…
Пей хоть за выкрутас колонны хитрый,
За пинии, за ангела с трубой,

За «Страшный суд» в Сикстинской… Но постой:
Кисть Микель-Анджело не зря жестока:
Ведь может быть и вправду чьё–то око
Следит за Римом, миром и тобой?..
Не веришь тут в существованье тьмы:
Тут лето разливается без срока…
А ведь когда-то в Петербурге мы
Молились, чтобы синее барокко
Преодолело ужасы зимы…

Но я люблю узоры на стекле.
Их витражист-мороз под утро ле…
И всё же далеко не всё он может –
Вот Рим зимы не примет никогда:
Уродлив стал бы Тибр под коркой льда,
Но как его представить без азалий?
Скорей – без цезарей! Да уж не им,
Фонтаны – шумом в зеркале – сказали,
Что Amor это – Roma, то есть Рим…

IV. ПОСЛЕ НАШЕЙ ЭРЫ

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ О ПОГОДЕ

1.
Туман в Париже течёт с каштанов и с Пантеона.
Он серый – серую Сену лижет тихо и сонно.

Давай зигзагами через реку идти мостами.
И каждый раз будет новый берег перед глазами.

Он постепенно к нам из тумана кусками зданий…
Он постепенно кусками зданий к нам из тумана…

Окошко… дерево… между ними, наверно, пусто –
Одни фрагменты – и не собрать их в одном экране.

Одни фрагменты. И не включаются в ткань романа.
То выступают, то исчезают: страницы Пруста.

Мир фрагментарен. И не выстраивается томами.
Туман в Париже… И не собрать их…
                                                    Париж в тумане.

2.
Мистраль в Марселе.
Порывы воют,
Порой срывая с окошек ставни,
Весь день он ухает без сна совою, – не перестал ли?
Нет: чашкой пальма кверху свернётся,
                                                  как старый зонтик, –
Пространство временем обернётся
                                                           на горизонте.

А время целится бесконечностью стать…
                                                                     Оно–то
Крутясь, беснуясь, собой заполнит в тебе пустоты,
В любые трещинки оно вотрётся, в любые раны…

В Париж вернёшься – в тебе мистраль, а кругом туманы,

В Париж вернёшься – мистраль с тобою, и не стихает,
И время пойманное застревает между стихами!

2002

ПРОВАНСАЛЬСКАЯ БАЛЛАДА

Для плавных холмов Прованса
Тысяча лет – не время,
В травах остались стансы
Жонглёров и менестрелей.
Твердят берега и море
Неповторимые ритмы,
В неумолчном их разговоре
И рифмы, и строфы скрыты…

Удар волны завершала
Рифма – бесценная новость:
Она незаметно вязала
В узел струну и слово.
То ль из морского гула
Являлся звук её слабый,
То ли с Востока на мулах
Её завезли арабы.
И тут, на холмах Прованса,
Хранят её даже деревья,
Но открывают праздник
Не каждому, да и редко…

Когда закат заслоняли
Олеандры, полкруга заполнив,
Между цветами сверкали
Солнечные осколки,
В розовом и зелёном
Закат под нашей горою
Оказывался неизменно
Ёлочной мишурою…
А снизу тянулись древние
Каменные удавы –
С невыносимой ревностью
Бамбуковые удары…
Бамбук исхлёстывал ветры,
Сгонял их ниже по склонам,
Чтоб без помех до рассвета
Эхом билось в колоннах,
В скрипе кустов гуляло
Стократ отражённое слово.
В бывшем зелёно-алом,
А к вечеру в тёмно-лиловом
Мире – зрительном зале,
Куда нас чудом пустили –
Кулисы что–то скрывали
Безудержностью бугенвилий,
Буйной волной лианы
Лиловой… Одно я знаю:
Вся сцена с лиловым экраном
От глубины до края
Была пуста. Или это
Был театр невидимок,
Но шел спектакль до рассвета,
Неслышный, неуследимый…

В ночи облачка белели.
Мимозы от тьмы устали.
И голоса менестрелей
Снизу не долетали.
А может и долетали
Сюда, только мы с тобою
По глухоте принимали
Их за урчанье прибоя.
В его монотонном ритме
Мы так и не уловили
Какие там рифмы скрыты
Кулисами бугенвилий…

Войти в прибой по колено –
И рифмами менестрелей
Под утро морская пена
Не сможет не поделиться,
И в облачках постепенно
Лютни, пальцы и лица
Явятся…

Полуостров Жиен, 2000 г.

* * *

Остро навис вечер, просит навеса ночи:
Остановись море – хватит качать лодки,
Остановись ветер, остановитесь, ноги,
На берег набегает пена из лунной глотки.
Cтроки в ряды не строятся – бродят стадом на воле,
Кто в лес, а кто… И повсюду –
                                              лунных трав пестрота,
Так, словно каждое слово звучит не в своей роли,
Ну, как Чаплин без тросточки, или павлин без хвоста!

Плывут себе ихтиозаврами эклоги, сонеты, элегии…
Под плоскостью хищной мышиной скрылась давно кривизна
Живописного берега. Это – нашествие белых леммингов…
Остановись, ветер: им ни к чему волна…

Cavalière, 2002 г.

* * *

Пёстрые на горизонте
Судьбы?
Да нет, паруса…
Жадные взгляды…
– Не троньте!
Чёлка. Над чёлкой оса…

Шлёпанье волн под Тулоном.
В соснах и скалах – закат.
Солнечной злостью спалённый,
В прошлом – недавно! – зелёный,
Лес, что по склонам и над.
… Плещет на плечи закат.
В дырку закатную вдетый
Высоковольтный кусок.
Чайки горланят: «Ну, где ты?»
Волны ласкают песок…

Там – горизонт или остров?
(Несоразмерность строки!)
Старого сейнера остов
В русле безводной реки.
Прошлое слито с грядущим.
(Нет ни того, ни сего!)
Катятся круглые тучи
По головам островов.

Словно спина крокодила
На горизонте пустом
Слабость – слоями – и сила,
Слой (или пласт над пластом) –
Эти обрывы над морем
Желтые, серые, на…
Взрезана глупым мотором
Тонет в воде тишина.

Всё это пляшет и плещет,
Всё это – мне или Вам?..
Что там такое обещано?
… Плюхнув волною на плечи нам,
Катер уйдёт к островам.
Жадные взгляды…
– Не троньте!
Сдутая ветром оса…
Пёстрые на горизонте
Снуют паруса…

АНДАЛУЗСКАЯ ПЕСЕНКА

Памяти Булата Окуджавы.

Лошадки в Кордове
мотают мордами,
Пролётки чёрные как пух легки,
Ободья медные – по камню, бедные,
Колёса алые, как языки.

Лошадки белыми колышут гривами!
Ты всё так правильно предусмотрел:
Их разглядеть могли одни счастливые,
Те, кто не на цепи
и не у дел!

Среди стукачества, среди напраслины
Среди соседей и –
всё ничего!
С тобой согласен я: мы были счастливы,
И независимы ни от кого.

Засохли бублики. Плати не рублики –
Песеты мокрые, кларет сухой…
Недаром Грузия, и Андалузия
Легко рифмуются между собой…

СЕВИЛЬСКИЕ ЭТЮДЫ

1.
Вот это – башня, мост, кусты.
А там внизу – Гвадалквивир:
Толпятся цапли у воды
среди некошеной травы.
По набережной не пройти:
толкаются со всех боков!
Тут от шести до десяти
всё тот же чёртов бой быков!

Речная, мутная вода –
и толпы у дверей арен…
вот так же тут толклись, когда
Колумб снимался с якорей,
Рукой кому-то помахал,
ступил на трап – и был таков…
Ну, а севилец продолжал
глазеть себе на бой быков,
На тот же самый бой быков…

2.
Над севильской ярмаркой машут
Пальмы хвостами зелёными,
На севильской ярмарке пляшут,
Андалузские белые кони, и –
В зарослях бугенвилий,
Над свалкой сыров и бутылей,
Под тентами, где подпорки –
Кощунственно шестикрылы
На покатых плечах оборки…
Без Колумба Севилья бывает,
Не бывает её без Лорки:
И порывистый ветер играет
Не в паруса – в оборки!

Каравеллы не отплывают?
А вот женщины – уплывают,
уменьшаясь, в аллею, в аллею,
И не оглянутся даже:
Ни о прошлом не пожалеют,
Ни о будущем не расскажут.

2001 г.

СОЗДАТЕЛЬ

В Андалузии, на юге, в Аликанте,
В переулке, на углу, в подворотне
Разместился старый стекольщик,
Стеклодув виртуозный…
А верней –
Никакой не стеклодув и не стекольщик,
А Создатель Стеклянных Зверей.

Он подхватывает очень странной трубкой
Разноцветный хаос палочек стеклянных
И над жёлто–синим пламенем спиртовки
Сотворяет на глазах у прохожих
Всех зверей, а иногда и человеков.

Я купил и лиловую собаку,
С черно-белыми до полу ушами,
И лису оранжевого цвета,
И Диану с натянутым луком.

А теперь, когда я слышу: Аликанте,
Или пью вино «Аликанте»,
Я опять вспоминаю человека
В жёлтом плоском берете вроде нимба,

Восседавшего на облачной подушке,
Бытие сотворявшего так просто,
Сотворявшего чистых и нечистых.

… В жёлтом плоском берете, вроде нимба…

2002 г.

РЫБНЫЙ РЫНОК В ВЕНЕЦИИ

На Большом Канале, где выстроились палаццо в стиле нечистого,
кичащегося мавританской примесью, барокко,
над чёрным лаком гондол, которые безнадёжно ждут туристов,
над полосатыми причальными столбиками от пристани сбоку –

Рыбный рынок.
Он опустел: в полдень всё закрывают.
Кончен бал. В ящики со льдом – непроданное добро.
Уборщики змеящимися шлангами смывают
с прилавков чешую – карнавальное серебро.

По мрамору, ещё грязному, базарно крича,
бродят, клюют что-то чайки – все, какие бывают на свете.
Но занятые уборщики чаек не замечают,
Впрочем, это взаимно, надо отметить.

Одна громадная переваливающаяся чайка
                                                 в пижонском сером жилете
гоняет, оставляя красный след, большущую голову тунца,
другие – помельче – веселятся не завидуя, или эти
только делают вид, что не завидуют, чтоб не терять лица?

Но где же тельняшки, соломенные шляпы,
                                       квадратные плечи весёлых продавцов?
Фартуки кокетливых торговок, тяжёлые, жёлтые?
Только валяются хвосты скумбрий, головы лососей и тунцов,
да кое-где потроха цвета крови и жёлчи.

Чудовищная чайка – единственная хозяйка
базарного праздника без ненужных людей,
а может даже, на краткий час, и Хозяйка
Канала. А может – и Венеции всей…

* * *

Я с борта вапоретто18 снимал
панораму Большого Канала,
и заполнил всю плёнку Канал
кадр за кадром. Но мне было мало.
А потом с вапоретто того
на причал я спустился в тумане,
и была панорама в кармане,
а в глазах – ничего. Ни-че-го.

Венеция, 2003 г.

ТРИ ВЕНЕЦИАНСКИХ МЕДАЛЬОНА

Самуилу Лурье.

…А вдруг правда моих сказочных героев, синьор, точнее, чем правда ваших персонажей, которых мы ежедневно видим на улицах?
Карло Гоцци – в споре с Карло Гольдони.

1.
… А на самом–то деле, не ты это споришь со мной:
Имитация жизни – со сказкой. (Гольдони и Гоцци!)
Повернётся Венеция той ли другой стороной,
Но важнее всего – что в который уж раз повернётся!

Кукловод – Абсолют: он для куклы четырежды бог,
Он создатель души её, разума, воли и тела,
Карло Гоцци – таков. Для Гольдони же есть потолок:
Режиссеру с артистами – выйдет ли все, как хотел он?

Только сказке да кукле хозяин творец (и Творец!),
А актёру хозяйка – Судьба (то есть попросту случай),
Ты, придумав начало, не властен придумать конец…
И Венеция истинная – разве придуманной лучше?..

2.
Маска с куклою схожи одним: неподвижным лицом.
Но ведь суть-то не в лицах, а в непредсказуемой позе.
Вот живой – он не может без маски – и дело с концом,
Ну а кукла – да что ей скрывать? Стыд присущ только прозе.

Мне ж – бесстыдство стиха, вольность куклы! Идея торчит,
Но зато матерьял… Так мозаик стоцветная смальта
Все равно остаётся стеклянной хоть в мягкой ночи,
Хоть на вспышку рассвета ответив тяжёлым контральто.

3.
Расточительна живопись! С жизнеподобьем цветов
Спорит – всей простотою – фантастика графики жёсткой,
Нереальность ее, невозможность, двухцветность… (и то:
Двух каналов довольно – создать феномен перекрёстка).

Что же орнаментальность ли, аргументальность ли – нам?
Почему не принять сочетание двойственных истин?
Может, чёрной лозы выкрутас по булыжным стенам,
Стоит всех, многоцветных, слегка подгнивающих, листьев?

* * *

Эдип, ну при чём тут трагедия?
Ну и что же, что Иокаста
                          через двадцать лет оказалась?…
Ведь баба-то какова!!!
Надутая ветром луна взлетит шариком жёлто-красным,
От яркого света спрячется белеющая трава…

Останься зрячим, Эдип!
Не цветаста, не разномастна
Цыганская шаль в ночи:
                          узоры бледны и легки,
Исчезла дневная тяжесть, исчезли тяжелые розы
Ночные цветы – табаки!
Белые, зеленоватые – притягивают прозрачные росы…
Так морскую пену тащит луна, запирая устье реки.

Запах ночных табаков – женский, неистребимый…
Ну, и что же, что белые!
                          И легчайшая пена бела!
Из пены ночных табаков луна Афродиту делает.
Какие там клумбы, Эдип!
Качаются белые мимы,
Их, тонких, целое море, чтоб она по волнàм шла…

Ну и что же, что Афродита,
                    что ночью шаль не цветаста,
что луна так легко отбеливает розы, не нужные ей?
Ну и что же, что кажется дико,
                          Что тебя родила Иокаста,
Что табаки эти белы, Эдип?
Бывают ещё белей!

* * *

Дождь за окном и нагие каштаны –
Черный орнамент по черному фону…
Что ж, это только эскизы, картоны
К спектаклю ночному, нивесть какому:

Не пьеса – обрывки импровизаций,
Не сюжет, а невнятных конфликтов суммы,
Это орнаментом смутным толпятся
не актёры, не куклы – эскизы костюмов.
И нет тут места ни тексту, ни теме,
Ни заднику, ни занавесу, ни плафону,
И зрители себя ощущают не теми…

Черный орнамент по черному фону.

Июль, 2003 г.

…ЕЩЁ НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ

Вавилонские башни, выворачивание рек,
Железяки, хвастливо заброшенные в небо,
Как выпячивал он
                          всё, чем был и чем не был,
Самозванный, стеклянный, не нажравшийся век!
А ещё? Ревущие аэропорты,
Дымный скрежет, пугающий зверей и людей…
В кучи свалены трибуны, скоты, цветы –
Трупный запах никчёмных, но громких идей…

…Только искры усталости из-под сомкнутых век
Освещают фейерверком,
                                       уползающий в тень
Бывший век паровозов, телеграмм и других
Мимолётных вещей, потрясавших умы,
Порождавших фантастику на коротенький день –
Бывший век вранья, магнитофонов, чумы…

Но ветра – как известно – «на своя же круги»:

Сдуты занавесы, и выцвел картон
Декораций.
Стал белым золочёный плафон,
Все оркестры подряд завопили не в тон,
И под них, автострадами, в никуда побрели,
Вялым строем топая, голые короли…

По карманам попряталась грандиозных событий малость,
Их чадящий факел пошипел, пошипел, и погас:
Ни столетней Утопии!
Ни минутного Райха!

…Что ж осталось?
Что так нагло сверкает из прищуренных глаз?
Вот:
реальней, чем всё, что на свете случалось –
Раскинув ляжки, смеётся Райка!

Медон, 2003 г.

* * *

Рассвет, набитый под завязку птичьими голосами,
Легко накатывался на сонный бетонный дом,
И каждая желтая кисточка его касаний
Одно за одним распахивала окно за окном.

И никто не верил, что на свете бывает вечер.
А если бы даже узнать по голосу
                                              каждую из птиц,
То всё равно нищим людям ответить нечем
Этому оркестру дроздов, малиновок и синиц!

А тот,
             кто облака запустил, как воздушных змеев,
Кто научил каждый листок уважать себя самого,
Наивно думал: «Ну а вдруг хоть кто-то понять сумеет
Что такое утро предназначено вовсе не для него…»

Медон, 2001 г.

* * *

Оливковые туманы.
Неровно рассеян свет.
И ненадёжно, и странно.
И пониманья нет

Путей коршуна в небе,
Путей воды по скале,
Путей корабля в море,
И своих – на земле…

Может всё это – чьи-то игрушки,
Но зачем, хотелось бы знать,
Чистить авгиевы конюшни,
Да сизифов камень катать?

А ветер, падая в море,
Свистит у тебя в ушах:
«Тюрьмою и сумою
Помечен обратный шаг!»

Трогает струны лучей
Кифаред у скалы белопенной:
«Не ищи дороги прямей,
Чем та, что вокруг вселенной!»

Мокрой палубы светлые доски
Скрипят у тебя под ногой:
«Из путей на любом перекрёстке
Всегда выбирай другой».

2002 г.


Примечания

1. Построена в Париже в начале XIII столетия (архитектор Пьер де Монтрёй) по приказу Людовика IX (Святого) после возвращения этого короля из Крестовых походов.

2. Cœur de Lion (фр.) – Ричард Львиное Сердце.

3. Жизор – столица средневековой Нормандии.

4. Композиция Эразмуса Грассера «Мавританский танец» – движущиеся деревянные скульптуры над часами ратуши в Мюнхене.

5. Везлé (Vézlay) – романский собор и аббатство в Бургундии. Здесь прозвучал призыв Петра–Отшельника к первому крестовому походу (1096 г.)

6. Большой Дворец (Grand Palais) в Париже построен в 1899 году, как павильон для Всемирной выставки. Вместе с Малым Дворцом и мостом Александра Третьего составляет чуть ли не единственный в мире архитектурный ансамбль в стиле модерн.

7. Аустерлиц – Аустерлицкий вокзал в Париже.

8. Ещё греческие авторы (напр. Эврипид) помещали один из входов в царстов Гадеса на територии Крыма.

9. «Лев св. Марка» в Венеции.

10. На этой дороге кроме писания стихов, и верно делать нечего: самое скучное место во всей Италии! - Как только скрываются за горизонтом холмы Флоренции, начинается семидесятикилометровый путь к морю по монотонной камышовой болотистой равнине… При скорости тогдашнего дилижанса можно и поэму за это время сочинить небольшую… (В.Б.)

11. Анси (Anneccy) – город и озеро в Верхней Савойе (Франция).

12. Пхенц – инопланетянин, герой и «alter ego» автора из одноимённого рассказа Абрама Терца.

13. См. рисунок М.Шемякина на обложке книги А. Синявского «Прогулки с Пушкиным».

14. Один из последних романов А.Синявского (Терца).

15. Часть этого цикла вошла в книгу «Стихи разных лет» (Москва 2001).

16. Название это («Камо грядеши») – по знаменитому роману Г. Сенкевича о временах императора Нерона.

17. Римские девятистишия (Итал.).

18. Vaporetto (Буквально – паровичок) – Речной трамвай в Венеции.



Page created by Vadim Kaplunovsky.
Last change 4/II/2006.