ничего не бывает в стихах,
ничего в стихах не бывает…
«У низкого моря…»
Пестрый хаос людей и вещей –
Дай увидеть прозрачную жизнь
Сквозь безумие алых плащей.
В голубом и зеленом огне,
Отличить бы искусство от лжи
На прозрачной неверной стене.
Как прошел он, тот сумрачный год,
Как сбылось, что остался он жив
И окончил крестовый поход?
Скакуна своего на краю,
Отчего до сих пор он дрожит,
Как тогда, в той пустыне, в бою?
Пестрых солнечных бликов ножи –
И неверья и веры сильней
Витражи, витражи, витражи…
Лишь готическое искусство в своём
аскетизме по-настоящему пессимистично.
Томас Манн, «Волшебная гора».
В готические города
На трехэтажные фасады
С крестами балок меж камней,
И шесть веков скрипят с надсады
Под грузом крыш, страстей и дней;
Забытый цокот лошадей,
И улица узка…
Но, небо разодрав, над ней
Ввинтились шпили в облака –
И каждый ярус – поколенье.
И не дожить до завершенья,
Не дотесать, не допотеть…
Глядеть на плиты площадей
Легко…
За сумраком дверей
У стен с крутящимся туманом,
Среди стволов колонных рощ
Струятся трубы над органом –
Блеск вертикален, словно дождь.
В тумане свечи, и хорал
Все глуше, всё плавней, все тише,
Как будто музыкант устал.
Чертёж держать над облаками
И терпеливо ждать, пока
Вручную окрыляют камень,
И с неба падает вода
В безвозрастные города.
С квадратной башни скачут в облака
Оранжевые львы Плантагенета,
Почуяв самое начало лета,
И желтый дрок, и Средние века.
Терзает лютню – хоть, пожалуй, это
Совсем не королевская примета –
А в небе, легком от дневного света,
Видна луна бледнее молока…
Со струн стекает, как плюмаж с берета,
На бархат королевского колета,
На кружево упавшего платка…
Затем, что слишком звонкая строка
Опасней, чем внезапная комета.
Уж лучше – с бубенцами дурака,
Который не поскачет на край света,
Не отличит сирвенту от сонета,
В бой не полезет из–за пустяка…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оранжевые львы Плантагенета
Рыча, вздымают тощие бока…
Gisors3
гномы танец начали,
Вкрадчивы и медленны их шаги…
Вот как стражи времени
время растрачивают,
И вокруг красавицы вьют круги!
Фески да тюрбаны (а шаги – всё длинней),
Праздничный гротеск, пантомима иронии –
Гномы-басурманы прекраснее людей…
И ведь вылезают каждый божий час!
Как не превращают в ярмарку обедню?
Как тут прихожане не пускаются в пляс?
И свиные хари – добрым людям на страх,
В Нотр-Дам химеры – матерящийся камень…
Славное кощунство есть в готических церквах!
К скульптуре Ресипона.
И на крыше Большого Дворца6,
как кривую зеленую птицу,
Над скруглённым углом
и над серой рекой,
изготовясь на взлёт,
Взбеленил на дыбы Аполлон эту бронзовую колесницу.
Раззолоченный купол среди фонарей Аполлону не снится:
Над парижскими острыми кровлями он начинает полёт,
И прожектор за ним
белый след в направлении Аустерлица7
Прорывает тоннелем сквозь ночь,
как огромный взбесившийся крот.
Аквилон над мостом Александра январские листья несёт,
И вдогонку за ними какие-то узкие, талые лица
Мимо бледных тройных фонарей пробегают, боясь опалиться,
А за ними, как шлейф, над водой лезет запах гниющих болот.
Так, сквозь строй фонарей, этот мост к бонапартову гробу ведёт,
И на тучи отброшена тенью кривая зелёная птица…
Может солнцу удастся хоть утром
сюда сквозь туманы пробиться,
Чтоб четыре коня не казались орлом,
что столетья клюёт…
Сентябрь, 2001 г.
«Здесь римский полководец Юлиан был провозглашен императором.
Позднее его прозвали Отступником, за то, что он отказался от
христианства, уже основательно тогда утвердившегося в Риме,
и на период своего правления вернул Империи всех античных богов».
«Хроники Парижа».
Звучала тут, где чуть не тыщу лет спустя
Вознесся каменный готический костяк
Во славу Одного небесного тирана.
А Юлиан вернул богов и пренебрёг
Единым Господом – хоть был он император:
Ведь чтоб вернуть Олимп стать надо демократом,
Тоталитарный дух и есть единый Бог!
У каждой признаки и право божества –
Но козлоногий Пан не лезет править морем,
Зато – божественны хоть ветер, хоть трава,
Не верящие в бред о монопольном вздоре…
2000 г.
День, кончаясь, прячется от всего,
Один на один остаёшься с городом
Лицом к лицу –
Никого.
Наползает сумрачность, так
Отблески от стёкол отлетают, тают,
Льются в наползающий мрак.
Полно же удивляться, приятель,
Если в уличном, многолюдном,
Затуманился ты, завертелся некстати
В смеси фонарного света с лунным.
Литой литании холодная бронза:
Голодно голый
Колотится колокол –
Полно:
Поздно.
Крыши и деревья голые, сонные
Им, наверное, всё равно,
То, что в колокольнях накопились звоны,
А звонить то некому давным-давно…
2001 г.
Ловят на удочки камбалу.
Пахнет сосной и тмином на улицах
Датского берега тут на углу
Швеции с Данией.
Качаются, молчаливые, скромные,
Клювы пачкают (думают, что моют),
Их гоняют дизели разных паромов,
Дым солярки ложится на скалы тёмные…
Вода остается водой, и землей – земля,
И Офелия занята, как всегда, вздором:
Бредёт за травками в перепаханные поля…
От солнца до желтой глины,
Отсюда в странствие странствий
Уходят сухие долины,
Роняя кофейные тени,
Единственный цвет хранят:
Обёрточная бумага –
Измятый склон Карадага.
Здесь – три, ну, четыре шага –
До ближнего спуска в ад.
Всё гуще кофейные тени…
Там, где знали меня молодым
Те, которых когда–то я знал
Молодыми…
Но вьется канал…
Вот деревья с тяжелой корой,
Львы в зубах держат мостик сырой,
Клены рыжие застят окно…
Это место…
Да нет, не оно!
Где ж найти от бесследного след?
Жухлых, скрюченных листьев стадам?
Сколько лет после тех двадцати
В ту же воду успел я войти!
И обидно, что мир – как вода –
Ни на миг не оставит следа.
Где ж найти от бесследного след
Среди мостиков, листьев и лет?..
Шевельнувшись от криков совы…
Разве только те самые львы
Объяснят, не подняв головы,
Что читающий лев на столбе –
С книгой бронзовой лев на столбе –
Только он, этот лев на столбе,
Снизойдет к моей медной судьбе…9
И славой иной не дразните меня вы:
Все лавры истории древней и новой
Не стоят листочка плюща молодого!
Блеск майской росы на сухом иммортеле.
Когда голова серебрится седая -
На что мне венки твои, слава пустая?
Тебе благодарен за громкую фразу!
Лишь в милых очах я прочёл, что с тобою
Их светлой любви я действительно стою!
Тебя в них искал я, тебя в них нашёл я,
И как бы твой свет ни сиял величаво,
Я знаю: не в славе - в любви моя слава!
Георгию Бену
Не стоят листочка плюща молодого.
Дорожкой в слепых камышах,
Вон Байрон мне едет навстречу,
И стансы в колесах шуршат.
И слуха коснутся слегка
Две строчки печального лорда,
Но так – вроде взмаха платка…
А я к тем полночным холмам,
Но он-то вернется когда-то
К своим меловым берегам!
Все правильно станет опять.
Вот разве Пизанскую башню
Обратно никак не поднять.
Остались давно за спиной,
Холмы флорентийские вскоре
Взойдут в темноте предо мной,
Погаснут одна за другой,
И лень флорентийская снова
Нависнет над каждой строкой,
Для века верлибра и тьмы,
И строки "Еврейских мелодий"
Вернутся обратно в псалмы,
Вернутся (с водицей морской!),
А новые "Стансы к Августе"
Вернутся к Августе другой,
Сценический, дантовский ад;
И только Пизанская башня
Все падает, падает, пад…
Урбино пахнет теплой женской ночью,
Точней – Урбино пахнет резедой…
Но это, видимо, одно и то же:
При лунном свете голубеет кожа
У женщины…
Городок пустой.
Столбы его холодного собора,
Нависшие над пряной резедой,
Его порталы – острой темнотой
Не в силах помешать ночному пиру
Голубизны.
Спор в пользу резеды легко решится:
Тяжелый купол лунности страшится,
Последний свет всегда за резедой,
Прозрачный запах кожи голубой
Не оттеняет – оттесняет прочие…
И – тёплой синью.
То есть – резедой…
Везёт, не слезет с облучка…
А. Пушкин, «Телега жизни».
Как спички чиркают в окно,
Мелькнёт бездонной ночи дно,
Как закопчённая икона.
А мне, пожалуй, всё равно:
В квадрате, где черным-черно,
Мне предъявите хоть дракона –
Георгию определённо
Завидовать не стану, но
Мне жить мешает лишь одно:
Стук рельс в начале перегона.
Потом становится темно,
И вроде – тихо, вроде – сонно…
Огни за стёклами вагона,
Года за стёклами вагона,
Как спички чиркают в окно.
Из них слагается канцона
О том, что у меня вино
Стоит на столике вагона,
И где–то там, нескоро – дно…
«Года за стёклами вагона
Как спички чиркают в окно»…
У савойской кривой реки
Мутный голос Куры.
Пахнут каменным дворики
От тифлисской жары.
С беленою – полынь,
Козьим сыром пропахшая
Над базаром стена,
На вершинах распятые,
Мачты врезаны в синь,
И кругом горы – чашею,
И тропа не видна:
Сколько гор, сколько лет…
Так – мозаики в храмах
Цвет сменяют на цвет,
Так – витражи в закате
Изменяют цвета,
И на светлые платья
Тень вина пролита.
А в Тифлисе в подвале
Как звучало по гру…?
Что за скрипки взвывали
Наверху, на ветру?
На Мтацминду вплывали
Ожерелья огней.
Лето.
Ночь.
А была ли?
Я не помню о ней…
У савойских озёр:
Судьбы общие сузили,
Как в ущелье – обзор,
И давно не узнать их –
Сколько гор, сколько лет!
А витражи в закате
Все меняют свой цвет…
Вот и смешаны краски
Под нависшей горой.
И совсем не кавказский
Гром. И не над Курой…
Судьбы сделало злей,
Что чужой стала Грузия,
А Савойя – своей?
Проступают черты?
Так менявшая облики,
Лишь теперь это – ты?
В ту же самую синь…
На Мтацминде обещана,
А сбылась лишь в Анси11,
Где витражи в закате
Чуть меняют цвета –
И на светлые платья
Тень вина пролита…
виденья мира (как из окна вагона).
Д. Лихачёв
Я сжигал корабли потому, что прошедшего нет.
Я сжигал корабли, оттого, что назойливое веленье пульса
Подгоняло пройти через новый (опять!) континент.
Но тени скал, серые и отвесные,
Закрывали тропу,
по которой я к новому морю шёл налегке,
И казалось – изменяются даже рисунки созвездий,
А не только
расположение их на небесной доске.
Искрами, летевшими не из костра – а в костёр.
Да, осыпалось ближнее, а далёкое – стало близким,
Потому что обычные расстояния превращались в простор.
Почти так же, как между словами «Да» и «Нет»,
Так же, как только в крайних точках замирают качели,
И для них начинается обратный отсчёт лет…
время собирать и время рассеивать…»
Экклезиаст
Что видел, что слышал, вдыхал…
Кожей помня
Лес, море, свою и чужую постель,
Уют площадей и размашистость комнат,
Дороги, собак, новогоднюю ель,
Лиловый прибой бугенвилий,
и белый –
Жасминов…
Так вот – география тела:
(Брось карту – на ней лишь глубины да мель) –
Вот тут на ладони наверно, Брюссель,
А это – Флоренция въелась в колено,
Затылок печёт? – что ж, как видно Палермо,
В хребте холодок – Царскосельский лицей,
Венеция плещет в глазах, не смолкает,
И солнце идет петербургским ночам,
Витражные розы Париж распускает,
А Рим предъявляет начало начал …
. . . . . . . . . . . . . . .
Теперь, улыбнувшись и дням и годам,
Раздай по молекуле всем городам,
Всем креслам, где сел хоть на миг,
всем садам,
Зверям или женщинам –
Так, чтоб остаться
Во всём,
чего жизнью случалось касаться…
2001 г.
затылку – как на подушке.
И деревья, и дыханье он мнёт не спеша;
очки, ветровые стёкла –
тоже его игрушки…
Капли тумана – слёзы ветвей не иначе…
Но деревья ведь долго живут –
так что ж они плачут?
С Гомера повелось такое,
«а затем» –
Хайям, Вийон, Шекспир…
Их не было на свете?
Тогда уж Терца, точно, не было совсем!
А кто же был?
Да Пхенц12,
и – запер дверь…
А рядом – Пушкин с тросточкой и в
шляпе13
(Или в цилиндре? Разницы тут нет!).
«В запасе вечность», как сказал поэт…
(Ну, тот, что паспортину держит в лапе).
«Спокойной ночи» буркнув из
дверей14,
Опять за старенький компьютер сел
Опять наверно, чем-то новым занят…
Но как теперь узнать! Пхенц улетел…
1997 г.
Что белый конь успел подохнуть,
Седок – ослепнуть и оглохнуть,
Кому на ком теперь въезжать?
Да и куда?..
7 ноября 1999 г.
«Кто сумел разглядеть Италию, и прежде всего Рим, тот никогда более не почувствует себя несчастливым!» писал Гёте, кажется в «Поэзии и правде». Мне захотелось собрать вместе стихи разных лет – все, которые связаны в какой-то мере с Римом. Только не надо искать ни порядка, ни хронологии. Между самыми ранними и последними – расстояние лет в двадцать пять… Но что такое четверть века перед Вечным городом?
Усаживаются важно, и на мгновенье влажно
Становится на полу…
На черном мраморе белые контуры
На века остаются в углу…
Спорит голый философ с полуголым другим, –
А потом
Что элегический дистих Горация, рифму приобретая,
Станет русским стихом…
Получили монетки влажные, и – прямиком на базар,
И прилажу, как только все они
Прекратят мне мозолить глаза,
Тут, где на белые с чёрным мозаики белые с черным чайки,
Как обычно, садятся важно, и на мгновенье – влажно
Становится на полу…
Рим, 1999
Покрытая нынешней пылью…
И вылепленные дома
Вломились на склоне холма
В бурьян – но ничто не заглохло.
Вьюнков бело-синяя тьма…
И это – Романья-Эмилья.
Торчат тополиные свечки,
Да мелкие, мутные речки
Устало урчат по каменьям.
Глядится Италия Блока,
В которой и Рима-то нету…
Нет: лучше в не слепленных строках,
В не бывшем, наверное, веке,
Увидеть этрусков следы
Там, около Чивитавеккии,
Где пальмы, да в охре пруды…
Стен серых облуплена глина,
И роются пёстрые куры,
Как будто написан с натуры,
В манере совсем не старинной
Печальный, не южный пейзаж…
Все время вбегает вагон,
Туннели давно надоели…
А охра темнее, светлее,
Желтее, краснее сквозь сон…
И в зелени охра потонет,
И в море поля убегают,
А пинии слазят с горы,
Светлеют в закате и тают
От дымки морской, от жары…
Руины какие-то мимо…
Лàвровая зима,
Аппиева дорога –
Римская Колыма.
Несет на третьей версте.
У крестов конца не хватало –
Распинали на букве "Т".
Отбросы закат золотит?
Нет, медные легионы
Отдыхают на камне плит.
И ясно, что Страшный Суд –
В траттории
«Quo vadis?»16
Где макароны жрут…
Оставленное времени и мне
Столетиями пышных властолюбцев!
О, наконец–то, наконец я здесь!
Усталый странник, жаждавший припасть
К истоку мудрости веков минувших,
Смиренно я колени преклоняю
Среди твоих камней, и жадно пью
Твой мрак, твоё величие и славу.
Безмолвие. Опустошенье. Ночь.
Я вижу эту мощь, перед которой
Всё отступает – волшебство халдеев,
Добытое у неподвижных звёзд,
И то, чему учил Царь Иудейский,
Спустившись ночью в Гефсиманский сад.
Подрубленные временем колонны,
Кружит в ночном дозоре нетопырь,
Где ветер трогал волосы матрон –
Теперь шумят кусты чертополоха,
Где, развалясь на троне золотом,
Сидел монарх – теперь по серым плитам
В больном и молчаливом лунном свете
Лишь ящерица быстрая скользит,
Как призрак в ложе мраморной скрываясь…
Заросшие глухим плющом аркады,
И эти почерневшие колонны,
Искрошенные фризы – эти камни
Седые камни, – это всё, что Время,
Грызя обломки громкой, грозной славы
Оставило судьбе и мне? А больше
И не осталось ничего?
– ОСТАЛОСЬ!
ОСТАЛОСЬ! – эхо близкое гудит.
Несётся вещий голос, гулкий голос
Из глубины руины к посвящённым.
(Так стон Мемнона достигает солнца.)
«Мы властвуем над сердцем и умом
Властителей и гениев Земли!
Мы – не бессильные слепые камни –
Осталась наша власть, осталась слава,
Осталась долгая молва в веках,
Осталось удивленье поколений,
Остались тайны в толще стен безмолвных,
Остались громкие воспоминанья,
Нас облачившие волшебной тогой,
Которая великолепней славы!»
Ф. Ярошевскому
Первый век и двадцатый квиты:
Стали кошками львы Колизея,
Итальянцами стали квириты.
Итальянцы бастуют лихо,
Кошкам носят еду старушки,
По музеям ржавеют тихо
Гладиаторские игрушки.
Все руины пристойно прибраны,
Все на месте – и пицца, и пьяцца…
Но когда засыпают римляне,
Львы по крышам уходят шляться.
В глуши некошеной травы,
Хранят извилистые львы
Остатки плоского фонтана.
Волна холодного тумана
Сползает с тихих крыл совы
В руинах виллы Адриана.
Кривого месяца огарок
На кирпичи подпружных арок
И тьмой замазывает швы.
Вот – оживут зубцы и рвы!
Туман, невлажен и неярок,
Сползает с тихих крыл совы.
Дыханье варварских богов –
С гиперборейских берегов
Катилась медленно и пьяно.
Вот расплясалась обезьяна
На трупах мраморных врагов –
Волна холодного тумана.
Подобие сковороды.
Тысячелетья нет воды
На бронзе чёрного чекана.
В сухом свечении Урана
Не ждут ни счастья, ни беды
Остатки плоского фонтана.
Тугие афоризмы Рима:
Что всё на свете повторимо,
И то, что рыба – с головы,
И то, что истина незрима…
Но мусор высохшей листвы
Хранят извилистые львы.
Лежат латинских слов обломки,
И спотыкаются потомки,
Но не теряют головы
У них мозги не слишком ёмки,
Они с античностью – «на вы»
В глуши некошеной травы.
Сползает с тихих крыл совы
Волна холодного тумана.
Остатки плоского фонтана
Хранят извилистые львы
В глуши некошеной травы
В руинах виллы Адриана.
Если на асфальте у соборов старых
Извели тебя, утопили
В солнечных многоцветных пожарах?
Сильвия Плат.
Длинная пьяцца Навона.
Жарко? Так прислонись спиной,
Охладит любая колонна,
Даже если ей только триста лет,
Опыт с жарой бороться
У нее есть, а у тебя – нет,
И ещё – как вода из колодца –
Воздух из тяжких церковных дверей
Прохладою по ногам…
Не знаю, спускался ли Пётр
с этих вытертых ступеней,
Но Микель–Анджело – там!
А лучше –
стань частью от
Улиц, где смешаны боги с людьми,
И с этим светом – тот.
Ищешь ты Бога, или богов –
Этот слоёный пирог
Из семи холмов с начинкой веков
И тебе кусок приберёг:
Над желтой водой реки.
Мимо таверн, церквей, палаццо –
Весёлые каблучки.
Женский смех на руинах миров
Воистину неистребим,
Вечен Amor – А наоборот
Читается Roma – Рим.
Но это известно, само собой,
Зачитано аж до дыр –
По–русски есть перевертыш другой:
Рим – Мир.
Катится ночь. И вот –
Неизвестно кто, зачем, у кого
Подсохшие лавры крадёт –
И смешиваются
Стен квадраты
С колоннами,
И спешиваются
Императоры,
А пешие статуи
Становятся конными.
Над ними фонарный белый шар,
И если взглянуть построже –
Неважно, форум или базар –
Почти что одно и то же!
Вокруг себя Колизей:
Вдруг снова сведут с Палатина над ним
Больших полосатых зверей?
И цезарь в ложу изволит войти
В лавровом венке?
Да нет –
Тут полосаты только коты
А лавром пахнет обед…
И плющ, как плащ,
под сонным ветром чуть упрям.
В осколках солнца мозаичные полы,
В пилястрах розовых зеленовата тень,
И через трещины классических затей
Шалфей пробился и лаванда и полынь.
Раздует каменные складки белых тог,
Какой-то надцатый, а всё же римский бог
Вдруг подойдет и спросит,
что мне здесь не так.
На фресках люди все чужие… Только тут
И с ними можно пообщаться тишиной,
Хотя они, всего вернее, не поймут,
Что не Империя за белою стеной –
Живые травы между мраморных лачуг,
Полусухой чертополох у входа в храм…
И виноградники лопочут по утрам
Как при Антонии…
наших шагов, поднимающихся на Авентино,
но видна оттуда – только рельефная карта Рима.
Рыжее – грозит с перегруженных ветвей апельсина.
А на черную широкополую шляпу старого падре
Ветер приносит, как запахи, ощущение ренессанса.
Город отсюда – писаный задник классического театра.
Глохнут за ними, за Тибром, в Трастевере на берегу
голоса посуды в тавернах, глохнет трамвайный грохот,
(Галилейское море? Озеро Генисарéт? Кинéрет?).
Маленький русский монастырь или пустынь. А рядом –
Слабых медлительных волн незаметны ритмы,
камни, на берегу плеща, бормочут молитвы,
Нервные ритмы
Мечущихся над кустами у монастыря колибри…
какие бы тут Теодорихи в Тёмных веках ни гостили –
второй это город на всё государство папское.
Мозаики: «овцы», «дары волхвов», «поцелуй Иуды»…
Полная тишь. Абсолютная. Смена стилей.
Но в крипте – бассейн. Живые в храме плавают рыбы!
Памятью о ловцах человеческих душ, наверно.
И колибри над Тивериадой и рыбы в Равенне.
Строка гекзаметра – и та длиннее,
Когда она сползает, буквы грея,
С Янникула. Постой, поговорим
Про Circo Massimo, и про Энея,
И как весталку увести в аллею,
Про то, что наслоения веков
Нас, любопытных, всё-таки жалея,
Оставили куски черновиков…
За два часа пешком пройти вдоль Тибра!
Мосты… Трава… Феллиньевские титры
Прикрыли трещины особняков…
Опять подвальчик. Что ж, скамейку вытри,
И выпем–ка за выпитые литры,
За то что вот, пощажены судьбой…
Пей хоть за выкрутас колонны хитрый,
За пинии, за ангела с трубой,
Кисть Микель-Анджело не зря жестока:
Ведь может быть и вправду чьё–то око
Следит за Римом, миром и тобой?..
Не веришь тут в существованье тьмы:
Тут лето разливается без срока…
А ведь когда-то в Петербурге мы
Молились, чтобы синее барокко
Преодолело ужасы зимы…
Их витражист-мороз под утро ле…
И всё же далеко не всё он может –
Вот Рим зимы не примет никогда:
Уродлив стал бы Тибр под коркой льда,
Но как его представить без азалий?
Скорей – без цезарей! Да уж не им,
Фонтаны – шумом в зеркале – сказали,
Что Amor это – Roma, то есть Рим…
Туман в Париже течёт с каштанов и с Пантеона.
Он серый – серую Сену лижет тихо и сонно.
И каждый раз будет новый берег перед глазами.
Он постепенно кусками зданий к нам из тумана…
Одни фрагменты – и не собрать их в одном экране.
То выступают, то исчезают: страницы Пруста.
Туман в Париже… И не собрать их…
Париж в тумане.
Мистраль в Марселе.
Порывы воют,
Порой срывая с окошек ставни,
Весь день он ухает без сна совою, – не перестал ли?
Нет: чашкой пальма кверху свернётся,
как старый зонтик, –
Пространство временем обернётся
на горизонте.
Оно–то
Крутясь, беснуясь, собой заполнит в тебе пустоты,
В любые трещинки оно вотрётся, в любые раны…
И время пойманное застревает между стихами!
2002
Тысяча лет – не время,
В травах остались стансы
Жонглёров и менестрелей.
Твердят берега и море
Неповторимые ритмы,
В неумолчном их разговоре
И рифмы, и строфы скрыты…
Рифма – бесценная новость:
Она незаметно вязала
В узел струну и слово.
То ль из морского гула
Являлся звук её слабый,
То ли с Востока на мулах
Её завезли арабы.
И тут, на холмах Прованса,
Хранят её даже деревья,
Но открывают праздник
Не каждому, да и редко…
Олеандры, полкруга заполнив,
Между цветами сверкали
Солнечные осколки,
В розовом и зелёном
Закат под нашей горою
Оказывался неизменно
Ёлочной мишурою…
А снизу тянулись древние
Каменные удавы –
С невыносимой ревностью
Бамбуковые удары…
Бамбук исхлёстывал ветры,
Сгонял их ниже по склонам,
Чтоб без помех до рассвета
Эхом билось в колоннах,
В скрипе кустов гуляло
Стократ отражённое слово.
В бывшем зелёно-алом,
А к вечеру в тёмно-лиловом
Мире – зрительном зале,
Куда нас чудом пустили –
Кулисы что–то скрывали
Безудержностью бугенвилий,
Буйной волной лианы
Лиловой… Одно я знаю:
Вся сцена с лиловым экраном
От глубины до края
Была пуста. Или это
Был театр невидимок,
Но шел спектакль до рассвета,
Неслышный, неуследимый…
Мимозы от тьмы устали.
И голоса менестрелей
Снизу не долетали.
А может и долетали
Сюда, только мы с тобою
По глухоте принимали
Их за урчанье прибоя.
В его монотонном ритме
Мы так и не уловили
Какие там рифмы скрыты
Кулисами бугенвилий…
И рифмами менестрелей
Под утро морская пена
Не сможет не поделиться,
И в облачках постепенно
Лютни, пальцы и лица
Явятся…
Полуостров Жиен, 2000 г.
Остановись море – хватит качать лодки,
Остановись ветер, остановитесь, ноги,
На берег набегает пена из лунной глотки.
Cтроки в ряды не строятся – бродят стадом на воле,
Кто в лес, а кто… И повсюду –
лунных трав пестрота,
Так, словно каждое слово звучит не в своей роли,
Ну, как Чаплин без тросточки, или павлин без хвоста!
Под плоскостью хищной мышиной скрылась давно кривизна
Живописного берега. Это – нашествие белых леммингов…
Остановись, ветер: им ни к чему волна…
Cavalière, 2002 г.
Судьбы?
Да нет, паруса…
Жадные взгляды…
– Не троньте!
Чёлка. Над чёлкой оса…
В соснах и скалах – закат.
Солнечной злостью спалённый,
В прошлом – недавно! – зелёный,
Лес, что по склонам и над.
… Плещет на плечи закат.
В дырку закатную вдетый
Высоковольтный кусок.
Чайки горланят: «Ну, где ты?»
Волны ласкают песок…
(Несоразмерность строки!)
Старого сейнера остов
В русле безводной реки.
Прошлое слито с грядущим.
(Нет ни того, ни сего!)
Катятся круглые тучи
По головам островов.
На горизонте пустом
Слабость – слоями – и сила,
Слой (или пласт над пластом) –
Эти обрывы над морем
Желтые, серые, на…
Взрезана глупым мотором
Тонет в воде тишина.
Всё это – мне или Вам?..
Что там такое обещано?
… Плюхнув волною на плечи нам,
Катер уйдёт к островам.
Жадные взгляды…
– Не троньте!
Сдутая ветром оса…
Пёстрые на горизонте
Снуют паруса…
Памяти Булата Окуджавы.
мотают мордами,
Пролётки чёрные как пух легки,
Ободья медные – по камню, бедные,
Колёса алые, как языки.
Ты всё так правильно предусмотрел:
Их разглядеть могли одни счастливые,
Те, кто не на цепи
и не у дел!
Среди соседей и –
всё ничего!
С тобой согласен я: мы были счастливы,
И независимы ни от кого.
Песеты мокрые, кларет сухой…
Недаром Грузия, и Андалузия
Легко рифмуются между собой…
Вот это – башня, мост, кусты.
А там внизу – Гвадалквивир:
Толпятся цапли у воды
среди некошеной травы.
По набережной не пройти:
толкаются со всех боков!
Тут от шести до десяти
всё тот же чёртов бой быков!
и толпы у дверей арен…
вот так же тут толклись, когда
Колумб снимался с якорей,
Рукой кому-то помахал,
ступил на трап – и был таков…
Ну, а севилец продолжал
глазеть себе на бой быков,
На тот же самый бой быков…
Над севильской ярмаркой машут
Пальмы хвостами зелёными,
На севильской ярмарке пляшут,
Андалузские белые кони, и –
В зарослях бугенвилий,
Над свалкой сыров и бутылей,
Под тентами, где подпорки –
Кощунственно шестикрылы
На покатых плечах оборки…
Без Колумба Севилья бывает,
Не бывает её без Лорки:
И порывистый ветер играет
Не в паруса – в оборки!
А вот женщины – уплывают,
уменьшаясь, в аллею, в аллею,
И не оглянутся даже:
Ни о прошлом не пожалеют,
Ни о будущем не расскажут.
2001 г.
В переулке, на углу, в подворотне
Разместился старый стекольщик,
Стеклодув виртуозный…
А верней –
Никакой не стеклодув и не стекольщик,
А Создатель Стеклянных Зверей.
Разноцветный хаос палочек стеклянных
И над жёлто–синим пламенем спиртовки
Сотворяет на глазах у прохожих
Всех зверей, а иногда и человеков.
С черно-белыми до полу ушами,
И лису оранжевого цвета,
И Диану с натянутым луком.
Или пью вино «Аликанте»,
Я опять вспоминаю человека
В жёлтом плоском берете вроде нимба,
Бытие сотворявшего так просто,
Сотворявшего чистых и нечистых.
2002 г.
кичащегося мавританской примесью, барокко,
над чёрным лаком гондол, которые безнадёжно ждут туристов,
над полосатыми причальными столбиками от пристани сбоку –
Он опустел: в полдень всё закрывают.
Кончен бал. В ящики со льдом – непроданное добро.
Уборщики змеящимися шлангами смывают
с прилавков чешую – карнавальное серебро.
бродят, клюют что-то чайки – все, какие бывают на свете.
Но занятые уборщики чаек не замечают,
Впрочем, это взаимно, надо отметить.
в пижонском сером жилете
гоняет, оставляя красный след, большущую голову тунца,
другие – помельче – веселятся не завидуя, или эти
только делают вид, что не завидуют, чтоб не терять лица?
квадратные плечи весёлых продавцов?
Фартуки кокетливых торговок, тяжёлые, жёлтые?
Только валяются хвосты скумбрий, головы лососей и тунцов,
да кое-где потроха цвета крови и жёлчи.
базарного праздника без ненужных людей,
а может даже, на краткий час, и Хозяйка
Канала. А может – и Венеции всей…
панораму Большого Канала,
и заполнил всю плёнку Канал
кадр за кадром. Но мне было мало.
А потом с вапоретто того
на причал я спустился в тумане,
и была панорама в кармане,
а в глазах – ничего. Ни-че-го.
Венеция, 2003 г.
Самуилу Лурье.
…А вдруг правда моих сказочных героев, синьор, точнее,
чем правда ваших персонажей, которых мы ежедневно видим на улицах?
Карло Гоцци – в споре с Карло Гольдони.
… А на самом–то деле, не ты это споришь со мной:
Имитация жизни – со сказкой. (Гольдони и Гоцци!)
Повернётся Венеция той ли другой стороной,
Но важнее всего – что в который уж раз повернётся!
Он создатель души её, разума, воли и тела,
Карло Гоцци – таков. Для Гольдони же есть потолок:
Режиссеру с артистами – выйдет ли все, как хотел он?
А актёру хозяйка – Судьба (то есть попросту случай),
Ты, придумав начало, не властен придумать конец…
И Венеция истинная – разве придуманной лучше?..
Маска с куклою схожи одним: неподвижным лицом.
Но ведь суть-то не в лицах, а в непредсказуемой позе.
Вот живой – он не может без маски – и дело с концом,
Ну а кукла – да что ей скрывать? Стыд присущ только прозе.
Но зато матерьял… Так мозаик стоцветная смальта
Все равно остаётся стеклянной хоть в мягкой ночи,
Хоть на вспышку рассвета ответив тяжёлым контральто.
Расточительна живопись! С жизнеподобьем цветов
Спорит – всей простотою – фантастика графики жёсткой,
Нереальность ее, невозможность, двухцветность… (и то:
Двух каналов довольно – создать феномен перекрёстка).
Почему не принять сочетание двойственных истин?
Может, чёрной лозы выкрутас по булыжным стенам,
Стоит всех, многоцветных, слегка подгнивающих, листьев?
Ну и что же, что Иокаста
через двадцать лет оказалась?…
Ведь баба-то какова!!!
Надутая ветром луна взлетит шариком жёлто-красным,
От яркого света спрячется белеющая трава…
Не цветаста, не разномастна
Цыганская шаль в ночи:
узоры бледны и легки,
Исчезла дневная тяжесть, исчезли тяжелые розы
Ночные цветы – табаки!
Белые, зеленоватые – притягивают прозрачные росы…
Так морскую пену тащит луна, запирая устье реки.
Ну, и что же, что белые!
И легчайшая пена бела!
Из пены ночных табаков луна Афродиту делает.
Какие там клумбы, Эдип!
Качаются белые мимы,
Их, тонких, целое море, чтоб она по волнàм шла…
что ночью шаль не цветаста,
что луна так легко отбеливает розы, не нужные ей?
Ну и что же, что кажется дико,
Что тебя родила Иокаста,
Что табаки эти белы, Эдип?
Бывают ещё белей!
Черный орнамент по черному фону…
Что ж, это только эскизы, картоны
К спектаклю ночному, нивесть какому:
Не сюжет, а невнятных конфликтов суммы,
Это орнаментом смутным толпятся
не актёры, не куклы – эскизы костюмов.
И нет тут места ни тексту, ни теме,
Ни заднику, ни занавесу, ни плафону,
И зрители себя ощущают не теми…
Июль, 2003 г.
Железяки, хвастливо заброшенные в небо,
Как выпячивал он
всё, чем был и чем не был,
Самозванный, стеклянный, не нажравшийся век!
А ещё? Ревущие аэропорты,
Дымный скрежет, пугающий зверей и людей…
В кучи свалены трибуны, скоты, цветы –
Трупный запах никчёмных, но громких идей…
Освещают фейерверком,
уползающий в тень
Бывший век паровозов, телеграмм и других
Мимолётных вещей, потрясавших умы,
Порождавших фантастику на коротенький день –
Бывший век вранья, магнитофонов, чумы…
Декораций.
Стал белым золочёный плафон,
Все оркестры подряд завопили не в тон,
И под них, автострадами, в никуда побрели,
Вялым строем топая, голые короли…
Их чадящий факел пошипел, пошипел, и погас:
Ни столетней Утопии!
Ни минутного Райха!
Что так нагло сверкает из прищуренных глаз?
Вот:
реальней, чем всё, что на свете случалось –
Раскинув ляжки, смеётся Райка!
Медон, 2003 г.
Легко накатывался на сонный бетонный дом,
И каждая желтая кисточка его касаний
Одно за одним распахивала окно за окном.
А если бы даже узнать по голосу
каждую из птиц,
То всё равно нищим людям ответить нечем
Этому оркестру дроздов, малиновок и синиц!
кто облака запустил, как воздушных змеев,
Кто научил каждый листок уважать себя самого,
Наивно думал: «Ну а вдруг хоть кто-то понять сумеет
Что такое утро предназначено вовсе не для него…»
Медон, 2001 г.
Неровно рассеян свет.
И ненадёжно, и странно.
И пониманья нет
Путей воды по скале,
Путей корабля в море,
И своих – на земле…
Но зачем, хотелось бы знать,
Чистить авгиевы конюшни,
Да сизифов камень катать?
Свистит у тебя в ушах:
«Тюрьмою и сумою
Помечен обратный шаг!»
Кифаред у скалы белопенной:
«Не ищи дороги прямей,
Чем та, что вокруг вселенной!»
Скрипят у тебя под ногой:
«Из путей на любом перекрёстке
Всегда выбирай другой».
2002 г.
1. Построена в Париже в начале XIII столетия (архитектор Пьер де Монтрёй) по приказу Людовика IX (Святого) после возвращения этого короля из Крестовых походов.
2. Cœur de Lion (фр.) – Ричард Львиное Сердце.
3. Жизор – столица средневековой Нормандии.
4. Композиция Эразмуса Грассера «Мавританский танец» – движущиеся деревянные скульптуры над часами ратуши в Мюнхене.
5. Везлé (Vézlay) – романский собор и аббатство в Бургундии. Здесь прозвучал призыв Петра–Отшельника к первому крестовому походу (1096 г.)
6. Большой Дворец (Grand Palais) в Париже построен в 1899 году, как павильон для Всемирной выставки. Вместе с Малым Дворцом и мостом Александра Третьего составляет чуть ли не единственный в мире архитектурный ансамбль в стиле модерн.
7. Аустерлиц – Аустерлицкий вокзал в Париже.
8. Ещё греческие авторы (напр. Эврипид) помещали один из входов в царстов Гадеса на територии Крыма.
9. «Лев св. Марка» в Венеции.
10. На этой дороге кроме писания стихов, и верно делать нечего: самое скучное место во всей Италии! - Как только скрываются за горизонтом холмы Флоренции, начинается семидесятикилометровый путь к морю по монотонной камышовой болотистой равнине… При скорости тогдашнего дилижанса можно и поэму за это время сочинить небольшую… (В.Б.)
11. Анси (Anneccy) – город и озеро в Верхней Савойе (Франция).
12. Пхенц – инопланетянин, герой и «alter ego» автора из одноимённого рассказа Абрама Терца.
13. См. рисунок М.Шемякина на обложке книги А. Синявского «Прогулки с Пушкиным».
14. Один из последних романов А.Синявского (Терца).
15. Часть этого цикла вошла в книгу «Стихи разных лет» (Москва 2001).
16. Название это («Камо грядеши») – по знаменитому роману Г. Сенкевича о временах императора Нерона.
17. Римские девятистишия (Итал.).
18. Vaporetto (Буквально – паровичок) – Речной трамвай в Венеции.